Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Толуэлл: Легенда

New! Открыт Книга издана - сбор пожертвований на издание новых книг Брайана Толуэлла "Раб Змеиной Королевы - 2. Обречённые на Бессмертие" (2015) и "Раб Змеиной Королевы - 3. Освобождение" (2016) завершён. Но вы можете поддержать автора:



Родился в Птейоне (Стигия), там всю жизнь и живу. С детства испытывал неодолимую тягу к Тайному Знанию. Однако к зловещим мистериям Сета был равнодушен, что сделало меня изгоем среди местной знати и жрецов. Моя дальнейшая судьба казалась предрешённой. Отбросив искушения стать видным человеком в Кеми и Луксуре, весь отдался тайной науке.

Однажды, выйдя победителем из схватки с тамошними магами по поводу защиты моей научной диссертации и зверски этой схваткой утомлённый, почувствовал внезапное влечение к чему-то острому, опасному и твёрдому, но лёгкому, приятному для тех, кто им владеет в совершенстве, как самим собой. Меч Конана подошёл как нельзя лучше!

Было мне в ту пору ровно вдвое меньше, чем теперь. Первыми прочитал рассказы Р.Говарда, был ими покорён – не столько самим Конаном (видали мы похожих варваров и раньше), сколько потрясающим, феерическим миром Хайбории. Оглядываясь назад, должен признать: с книгами о Конане и Хайборийской эре связаны лучшие годы моей творческой жизни – никакие другие не читал так много и взахлёб, ни в какие иные миры не погружался так надолго и с таким восторгом.

Но Сет, Змей Вечной Ночи, послал мне новые опасные искушения. На сей раз я поддался им, о чём теперь отчаянно жалею и – одновременно – горжусь, что сделал это. Лишь много лет спустя смог в полной мере осознать, что натворил: я написал апокриф к знаменитой Саге.

Первая собственная книга, впрочем, появилась как «фанфик». Весь текст писался от руки, у него даже названия тогда не было. Я и не думал ничего публиковать! Писал для себя. Я и не представлял тогда, во что всё это выльется, сколько томов будет написано и сколько копий сломано вокруг «скандальных, поражающих воображение» романов Толуэлла. Я был неопытен, горяч, почти без тормозов. Сегодня я бы написал иначе. Сегодня сам с недоумением смотрю на первые две книги цикла. Следующие два романа показали моим читателям, издателям, мне самому, что автор, даже совершив отчаянную, с точки зрения фанатов, дерзость, способен взять какой-то новый, обоюдоострый, неожиданный для Саги уровень. И, наконец, последующими в толуэлловском цикле книгами я и теперь по-настоящему горжусь. Но они-то как раз и не видели свет!

Похоже, верно: чтобы увидеть свет, нужно сначала познать тьму.

Похоже, древним богам Хайбории было угодно, чтобы автор, подобно его героям и антигероям, сполна расплатился за свою дерзость.

Похоже, моему апокрифу необходимо было время, чтобы отстоять свои права на существование. А отстояв, найти вторую жизнь.

Итак, долгих 17 лет я дремал, скованный тяжким заклятием, в мрачной темнице Птейона. Долгих 17 лет я проклинал свой писательский рок и, вместе с тем, благодарил его за моих читателей. Долгих 17 лет, изо дня в день, я задавал себе один вопрос: вправе ли я уносить с собой на Серые Равнины книги, которые столько людей так долго и упорно ждут?..

Наконец, настал тот миг, когда могучая магия моих читателей развеяла злые чары и пробудила Толуэлла к возрождению.

Я вернулся к моим книгам, к «Великой Душе», и принялся писать цикл заново, с того самого места, где был вынужден его оставить в далёком 1997 году.

Скажу по секрету – делать это в наши дни оказалось ещё интереснее, чем в те времена. Из старых набросков и когда-то намеченных планов рождаются совершенно новые идеи, персонажи, тексты. Сам с некоторым недоумением замечаю, как мои апокрифы, вовсе не спрашивая автора, живут своей странной жизнью, обрастают собственной мифологией, а у их героев развивается собственная, обособленная от событий «Великой Души» история, которая уже пустила корни в говардовский канон...

Цикл можно читать отдельными трилогиями или как один большой, непрерывный роман.

P.S. А связаться со мной можно обычным путем, через Стигию, вызвав мой дух из гробницы Птейона.
Или написать е-мейл на tolwell@gmail.com - доходит, отвечаю.

***


Брайан Толуэлл на Фантлабе
Брайан Толуэлл на Самиздате
Брайан Толуэлл - тема на форуме Киммерии.Ру
Толуэлл: Продолжение - авторская тема на Киммерии.Ру
Книги Брайана Толуэлла в интернет-магазине "Озон"

Автор выражает огромную признательность всем читателям, оставляющим свои конструктивные замечания, предложения и просто добрые пожелания.

Для тех, кто желает поддержать автора не только морально:
WebMoney R194233704248, Z880353292622;
Карта Сбербанка 4276880069304164;
Яндекс-кошелёк 41001451798774.

Волнистый меч змеядов

Мог выглядеть как фламберг:



С той лишь разницей, что у змеядов* меч намного длиннее и массивнее, поскольку сам змеяд значительно крупнее и сильнее человека. Это совершенное оружие человекоубийства, каждый удар которого смертелен.

Для примера, новелла из романа "Раб Змеиной Королевы - 2. Обречённые на Бессмертие", где Тхутмертари и её змеяды дерутся такими мечами: Ты сгинешь в неведанной Тьме! (1, 2, 3, 4).

В новом романе "Похитители Победы" нам предстоят острейшие схватки людей со змеядами. Интересно, что сумеет противопоставить страшным змеелюдям Конан? Ведь в сравнении с ними наш киммериец уже не выглядит таким огромным и могучим, как в сравнении с обычными людьми.

* Змеяды — потомки последних людей-змей Стигии, бежавших от нашествия молодой человеческой расы. Обитали в подземном городе Йесет-Мет, освобождены оттуда королевой Тхутмертари (из глоссария).

ИЗГОИ. Защитник - Наследие Стигии (4/5)

4. Любовь и вражда

Конан спал. Верблюд под ним мерно переставлял ноги, а вокруг была бескрайняя стигийская пустыня. Око Митры стояло в зените, наполняя воздух жгучим зноем. Возможно, кому-то из цивилизованных людей, как они сами себя называют, такой способ отдыха показался бы странным, но киммериец умел спать везде и всегда, где хотел и когда хотел. Он крепко сидел в седле, и голова держалась прямо. Волшебница Зеландра, её служанка Ниса и телохранитель Энг Ших ехали сзади. Они, наверное, и не догадывались, что могучий варвар, который в этом невероятном путешествии не раз спасал их жизни, теперь на самом деле просто спит.

Он нуждался в отдыхе, как никогда. Две бессонные ночи, сражение с ходячим мертвецом, опаснейший подъём по скалам и ещё более опасный спуск со скал прямо во дворец Ситрисса, схватки с наёмниками Этрам-Фала и с самим стигийским колдуном, отчаянное бегство от разбушевавшегося Изумрудного Лотоса и внезапная победа над злобным растением — все эти события, случившиеся одно за другим, стали тяжким испытанием даже для его выносливого организма. (См. Джон Хокинг «Изумрудный Лотос». — Авт.)

Ниса обмыла его раны, а Зеландра своей нехитрой магией залечила то, что могла залечить. Но ни вода, ни чары не снимали усталость. С ней может справиться лишь сон.

Он спал и видел самого себя во сне. Он плыл на корабле. И это был не верблюд, корабль пустыни, а настоящее судно под парусом, хотя и очень маленькое. Правя рулевым веслом, Конан плыл по величественной реке, подобной морю. Лицо варвара казалось неподвижным, словно окаменевшим, на нём вместе пропечатались страдание, злость и решимость. Никого рядом с ним не было.

Вдруг палуба под Конаном закачалась. Это было странно, ибо великая река оставалась спокойной. Странная качка усиливалась. Киммериец уже слышал отчаянные крики Зеландры и Нисы. А ведь их не было на корабле!

Сон исчез. Первым, что увидел Конан, пробудившись, была чёрная клякса на горизонте. Она приближалась, быстро увеличиваясь в размерах. Женщины кричали, верблюды испуганно фыркали, земля под ногами дрожала, как при землетрясении. «Землетрясение — здесь, посреди пустыни?» — мелькнуло в голове киммерийца.

Нет, это было не землетрясение.

— Это чудовище из дворца Ситрисса, которому нас с госпожой едва не принесли в жертву! И принесли бы, если бы ты нас не спас! Но что теперь делать, Конан? Оно преследует нас! — отчаянно кричала Ниса.

Один только Энг Ших оставался невозмутим. Огромный и толстый кхитаец вытащил ятаган и приготовился к схватке с чудовищем. Конан покачал головой: нет, меч тут не помощник.

— Если эта каменная тварь смогла ожить, вряд ли сталь её остановит. Мне неприятно это говорить, Зеландра, но вам лучше применить ваш Лотос.

Шемитская волшебница понимала это и сама. Конан ещё говорил, а рука Зеландры уже потянулась к заветной шкатулке.

— Погодите, госпожа. На голове у сфинкса кто-то есть. Он машет белым флагом!

Но Зеландра макнула влажный палец в Лотос. Потом отправила его в рот и облизала. Волшебница распрямилась в седле, горячий воздух вокруг неё пришёл в движение.

В этот момент чудовище остановилось. С него спрыгнул человек. Он был ещё довольно далеко, но Конан рассмотрел, что этот человек высок и крепок, с ног до головы укутан в бурнус путника пустыни. И этот человек, бесспорно, стигиец.

Спрыгнув со сфинкса, человек тотчас кинулся навстречу им. Вытянув обе руки перед собой, он нёс другого, меньше. Лица обоих были скрыты бурнусом. «Не похоже, чтобы они собирались нас атаковать», — подумал Конан. Энг Ших, очевидно, пришёл к такому же выводу и вернул кривой меч в ножны.

Когда между этим стигийцем и Зеландрой оставалось примерно двадцать шагов, волшебница зычно воскликнула:

— Ни с места! Кто ты и зачем спешишь к нам? Назовись! Или, клянусь богами, мои чары уничтожат тебя вместе с этим ужасным созданием мрака.

Стигиец послушался, замер, поднял взгляд на Зеландру.

— Могущественная госпожа, приберегите свои чары для доброго дела. Спасите от смерти мою любимую жену! Я отблагодарю вас по-королевски!

Голос стигийца был молодой, сильный и звучный, вместе с тем приятный, тон был почтительным и просящим, однако исполненным достоинства. Но едва услышав этот голос, Конан побледнел. Черты его лица обострились, а в глазах зажглась ненависть. Рука сама устремилась к мечу.

— Будь ты проклят, змеёныш! Зря ты припёрся сюда, да и её зачем-то притащил. Что ж, здесь вы и останетесь!

— Наши с тобой прежние дела, варвар, не касаются госпожи Зеландры и моей просьбы к ней, — не повышая голоса, отозвался стигиец.

Зеландра в недоумении моргнула, посмотрела на него, потом на Конана. Ниса и Энг Ших тоже смотрела на Конана и хлопали глазами.

— Что это значит? Вы знакомы?

Конан указал мечом на стигийца.

— Имя этого ублюдка Джосер, он младший брат правителя Ктесфона. А это Камия, его сестра... теперь и жена, стало быть.

— Брат самого Ктесфона, что правит в Луксуре? Невероятно! — брови волшебницы поползли вверх, её голос смягчился. — Но что принц и его жена делают здесь, среди этой ужасной пустыни? Вы следили за нами? Только не говорите мне, что это ваше свадебное путешествие!

Джосер отрицательно помотал головой.

— Нет, госпожа. Мы искали древние сокровища во дворце Ситрисса. И нашли, на свою беду... Этот сфинкс, что принёс нас к вам, на самом деле охранял их. Когда мы дали ему нашу кровь, он ожил. Как видите, госпожа Зеландра, сфинкс покорен мне. Вам не стоит его бояться. А тебе, варвар, не стоит угрожать мне мечом. Если ты убьёшь меня, я не знаю, как на это посмотрит Ньярлатхотеп.

Конан спрыгнул с верблюда и пошёл к Джосеру, держа в руке меч.

— А мне плевать, собака, как он на это посмотрит. Ну, хватит тут зубы нам заговаривать. Положи-ка её и дерись, как мужчина!

— Конан, стой! — властно сказала волшебница. — Довольно на сегодня крови и смертей. Если б не ты, меня, моей Нисы и Энг Шиха не было бы уже в живых. Но это не значит, что ты теперь решаешь за меня. Его высочество принц Джосер прав: ваши с ним дела нас не касаются. Я не позволю убить брата короля Стигии из-за какой-то варварской вражды!

Невидимая паутина вдруг опутала Конана. Горячий воздух кружился, раскаляя обнажённый металл до самой рукояти. Пальцы едва удерживали меч. Наконец они разжались, меч упал на песок. Конан посмотрел на свою ладонь. Она была обожжена, точно от настоящего огня.

— Кром, женщина! Что ты творишь?

Джосер наблюдал за Конаном без видимого удовольствия. Если оно и было, стигиец этого не показывал — он показывал скорбь. Принц склонил голову перед волшебницей в знак признательности и доверия. А потом открыл лицо Камии.

— О, Иштар! — взволнованно произнесла Зеландра. — Это и есть ваша жена? Я никогда не видела такой красоты! Но скажите мне, что с ней случилось?

Краем глаза Конан увидел, как Ниса открыла рот, не в силах сдержать изумления, а потом закрыла и плотно сжала губы. Даже у невозмутимого Энг Шиха брови поползли вверх, и немой кхитаец восхищённо причмокнул языком. И Конан мог их понять: в самом деле, с момента их последней встречи Камия сделалась ещё прекраснее. В сравнении с её изысканной, утончённой красотой бедная Ниса выглядела заурядной деревенской простушкой. Камия казалась мраморным изваянием самой себя, её лицо было белым и безжизненным, но в нём было всё то же гордое царственное достоинство, которое так потрясло Белит в самый первый день Камии на борту «Тигрицы».

Эх, Белит, Белит... Послушала б его — осталась бы жива.

Тем временем Джосер убрал платок с шеи жены. Небольшая змея обвивала шею девушки и не реагировала на людей. Казалось, змея просто спит.

— Как я уже сказал вам, госпожа Зеландра, мы нашли сокровища Ситрисса. Но не заметили кобру, которая пряталась среди них. Эта змея внезапно бросилась на шею моей любимой... я пытался её снять, но не сумел. Снимите же её, спасите мою Камию, и тогда, клянусь Сетом, я дам вам всё, что вы попросите! Хотите — заберите все сокровища, что мы нашли!

— Он лжёт, Зеландра, — заметил Конан. — Этот ублюдок ничего не может принести вам, кроме бед. В Стигии он изгой, как и она. Бьюсь об заклад, за поимку этих двоих назначена богатая награда. Подумайте сами, зачем иначе им быть здесь? Если они настоящие принцы, у них достаточно своих сокровищ. Настоящим принцам нет нужды, подобно разбойникам, шарить по склепам!

Джосер печально вздохнул и поцеловал жену в лоб.

— Ты ничего о нас не знаешь, варвар. Мы стали жертвами интриг при дворе.

— Сейчас этот стигиец скажет вам, Зеландра, что подлые жрецы злоумышляли против них за их свободный образ мыслей и нежелание склоняться перед Сетом. Оклеветали, стало быть, в глазах Ктесфона, ну и пришлось этим невинным овечкам скрываться, как ворам. Слышали, знаем! Нет, во второй раз не сработает, ублюдок.

После этих слов Конана терпение изменило молодому принцу. Гримаса гнева исказила его лицо, пальцы сжались в кулаки. Но Джосер тут же сумел справиться со своим гневом. Он бережно положил Камию на песок, достал из её походного мешка миниатюрный арбалет и колчан подходящих к нему стрел. Потом извлёк ястреба, подстреленного такой стрелой — она до сих пор торчала из горла птицы.

— Ты подобрал мою стрелу, варвар, — мрачно сказал Джосер. — А это стрелы Камии! Я промахнулся, на твоё счастье. А она отказалась в тебя стрелять! Вместо тебя подстрелила парящего в небесной вышине каюка.

Ниса слабо вскрикнула, закрыв рот ладонью.

— И что это меняет, змеёныш? — недобро рассмеялся Конан. — Неужели ты настолько глуп, что ждёшь от меня сочувствия? После всего, что вы с ней натворили? Ха!

Глаза Джосера злобно сверкнули. Принц молча обнажил мечи и пошёл навстречу Конану. А киммериец, как и прежде, не мог сделать ни шагу. Невидимая паутина опутывала его подобно стальным цепям. Будь проклято это колдовство! Будь проклят Изумрудный Лотос, что он сам вручил Зеландре! Будь проклят день, когда он согласился помогать колдунье! Меч лежал на песке у ног, но варвар не мог наклониться, чтобы поднять его.

Энг Ших бросил вопросительный взгляд на хозяйку, однако та не смотрела в его сторону. И тогда он принял решение сам. С проворством, удивительным для такого грузного тела, кхитаец спешился и устремился Джосеру наперерез.

— Энг Ших, берегись! — заорал Конан. — Этот парень запросто дерётся двумя мечами! Ну же, Зеландра! Освободите меня, и мы покончим с этим! Если стигийский ублюдок меня победит, так и быть, вы сделаете, как он хочет.

Но вместо этого волшебница ещё раз опустила палец в шкатулку с Лотосом и облизала. Мечи стигийца только раз схлестнулись с ятаганом кхитайца, а потом упали на песок. Принц отпрыгнул, телохранитель волшебницы ринулся за ним.

— Энг Ших, назад! — с неудовольствием молвила она. — Разве я посылала тебя сражаться? Вернись ко мне, мой верный Энг Ших.

Кхитаец разом сник и, как побитый пёс, побрёл к своей хозяйке. Джосер встал на колени у тела Камии и зарыдал.

Волшебница подняла палец, вокруг него закружились искры и образовалось свечение.

— Вы все разозлили меня. А особенно ты, Конан! На что я вынуждена тратить драгоценный Лотос? Разве для этого ты мне его нашёл? — она всхлипнула и плаксиво добавила: — Я так устала, я хочу домой. Клянусь Иштар, я больше ни за что не поеду в эту проклятую страну, в эту ужасную пустыню! Но раз уж я здесь... я должна разобраться в этом деле, а также возместить свои страдания. Никому из вас нет больше веры. Спрошу-ка я её...

— Нет, — простонал Конан, — нет, госпожа, только не это!

— Молчи теперь, — бросила ему волшебница. — Или твой язык прирастёт к нёбу!

Конан увидел, как искрящаяся нить связала палец Зеландры и лоб Камии. Джосер молитвенно поклонился, прижимая обе руки к груди.

Волшебница произносила заклинания, но ничего не происходило. Девушка на песке лежала бездыханно. Нить между нею и Зеландрой оборвалась.

— Жизнь едва теплится в ней... — прошептала волшебница.

— Но она жива, слава Сету! — сквозь слёзы молвил Джосер. — Напрягитесь же ещё немного, госпожа, спасите мне любимую! Это правда, мы нынче изгои, нам нельзя являться ко двору. Но вы, конечно, понимаете, что такое положение не будет длиться вечно. Наш брат правитель слабый и негодный, такие у нас долго не живут! Я первый в очереди на рубиновый трон Стигии, Камия — вторая. Когда мы с ней взойдём на трон...

Волшебница бросила на него взгляд, исполненный презрения.

— Не продолжайте, ваше высочество. Я дочь Шема, который всегда страдал от Стигии и её правителей. Я достаточно знаю о них. Когда вы взойдёте на трон в Луксуре — если взойдёте — вы будете делать то же, что и все до вас. Грабить и убивать детей Шема, отдавать их жрецам для жертвоприношений Сету, а выживших обращать в своих рабов.

Принц протянул руку к Зеландре, другую приложил к груди и произнёс:

— Молю поверить мне, госпожа! Мы вовсе не такие, как бывшие до нас! Вот почему мы сделались изгоями. Клянусь вам именем Сета — когда я стану королём, между моей страной и Шемом будет прочный мир! Я не позволю жрецам приносить в жертву детей вашего народа. А тех, кто угодил к нам в рабство, я велю немедленно освободить!

— Замолчите. Я не настолько легковерна, чтобы верить стигийскому принцу. Особенно, когда он мне клянётся именем Сета. Тьфу! Если будете продолжать в том же духе, я скорее поверю варвару с северных гор. Скажите мне лучше, какие сокровища вы нашли во дворце Ситрисса?

Киммериец слушал этот разговор с наслаждением. Похоже, порошок Изумрудного Лотоса увеличивал не только чародейские способности Зеландры, но и умственные. Но надолго ли хватит его действия? Превозмогая незримые путы, Конан сумел дотянуться до лежащего на песке клинка.

— Всего лишь книги, госпожа, — после недолгого раздумья ответствовал Джосер. — Тысячи древних инкунабул, чью ценность мне оценить не дано, поскольку я обычный воин, а не маг.

Глаза волшебницы сверкнули интересом.

— А вот теперь вы говорите правду, принц. Если бы вы сказали, что там золото и драгоценности, я знала бы: вы лжёте! Известно, что великий маг Ситрисс был равнодушен к земному богатству. Он, как и я, считал, что истинная ценность — книги.

Джосер снова приложил обе руки к груди.

— Я буду рад отдать все эти книги вам, госпожа Зеландра. Нам-то они ни к чему! Только спасите мне любимую!

Зеландра прошептала заклинание. Вновь в воздухе возникла серебристая искрящаяся нить, но теперь она была какой-то более насыщенной, чем прежде. Нить связала палец чародейки с головой принцессы. И спустя какое-то время глаза Камии ожили.

Этого времени хватило Конану, чтобы поднять меч.

Быстрый взгляд Камии обежал Джосера, Зеландру, Нису, Энг Шиха, ненадолго остановился на Конане и вернулся к Зеландре.

— Вы слышите меня, прелестное дитя? — спросила волшебница. — Вы знаете, кто я?

Принцесса коротко моргнула, но ничего не ответила.

— Вы понимаете, что с вами приключилось?

Принцесса моргнула снова.

— Ваш муж желает, чтобы я сняла змею, которая пленила вас. А вы? Вы понимаете, что если я не справлюсь, вы умрёте?

Камия моргнула дважды.

— Наверное, змея не даёт моей любимой говорить, — предположил Джосер.

— У неё живой и ясный взгляд. И никакого страха, ни малейшего смятения во взоре! Это удивительно, если учесть все обстоятельства.

— Послушайте меня, Зеландра, — поднял голос Конан. — Я до последнего надеялся, что мне не придётся это вам говорить. Клянусь, не нужно затыкать мне рот, я скажу только один раз. Но если вы хотите унести отсюда ноги и добраться до своего дома живой, прислушайтесь к моим словам. Эта девчонка опасна. Вы не знаете, на что она способна, а я знаю. Она была принцессой в Атлае, наследницей у своей матери-королевы...

— Значит, всё правда, и легендарная Атлая, где живут потомки выживших из Атлантиды, существует! — в волнении воскликнула Зеландра.

Конан коротко кивнул и продолжил:

— Однажды ей втемяшилось, что мать ленива и глупа, поэтому недостойна быть атлайской королевой, а она как раз достойна, несмотря на свои юные годы. Тогда эта милая девочка составила заговор, вовлекла в него всех, кого нужно, в итоге мать-королеву зарезали, с ней зарезали ещё кучу народу, а Камия уселась на трон в Атлае. Но её подданным это не понравилось, и они восстали. Новоиспечённой королеве пришлось делать ноги. Вместе с горсткой людей, сохранивших ей верность, Камия села на самый быстрый корабль, и он поплыл на север, в Стигию...

— Низкая ложь и клевета! — фыркнул Джосер. — Ну, сами посудите, мудрая госпожа Зеландра, откуда этот грязный варвар может знать, что и как происходило на другом краю света?

— Она сама мне рассказала, когда бросила подыхать в устье Зархебы, там, где река впадает в океан, — осклабился Конан. — В самом деле, иначе откуда бы я это знал? Взгляните на этого парня, госпожа, взгляните в его лживые стигийские глазёнки, они выдают его с головой.

— Нужно было тебя на том берегу и прикончить, — прошипел стигиец, — голову тебе отсечь для верности, смрадный пёс! А она мне говорила: нет, не надо, он весь в ранах, он отравлен, он вот-вот умрёт... (См. «Изгои» — «Последний из глаханов». — Авт.)

— Продолжай же, Конан, — ледяным голосом велела волшебница. — Она села на самый быстрый корабль, а дальше?

— Тёмным богам было угодно, чтобы в океане он встретился с «Тигрицей». Это галера, на которой мы — я, моя подруга Белит и команда преданных Белит кушитов...

— ...Промышляли разбоем, нападая на суда честных людей, — мрачно вставил Джосер.

— Мы были пиратами и не скрывали этого, — усмехнулся Конан, но тут его лицо стало серьёзным, и печать неутолённого страдания появилась на нём. — «Тигрица» погналась за кораблём атлайцев. Белит надеялась быть первой, кто ограбит их судно... Но эта милая девчонка, разобравшись в обстановке, хладнокровно перебила всех, кто бежал с нею на корабле и мог бы её выдать. Это человек двадцать, может, больше, но не меньше. Свой корабль она пустила ко дну, вместе со всеми концами, а сама перебралась на «Тигрицу». (См. «Изгои» — «Чёрное солнце». — Авт.)

Зеландра побледнела и отшатнулась от Камии.

— Нет, это невозможно. Как она, почти подросток, младше моей Нисы, могла такое сотворить? Я не чувствую в ней никакой магии... Да, она кажется мне стойкой, но не кажется опасной.

— Госпожа Зеландра, разве вы не видите, что этот варвар одержим своей безумной страстью? — развёл руками Джосер. — Ненависть застилает ему рассудок и заставляет придумывать небылицы. А всё из-за того, что Конан зачем-то винит меня в гибели своей пиратской подруги. Теперь он хочет, чтобы я в отместку потерял свою! Вы сами видите: он тянет время, надеясь, что моя любимая умрёт, а я потом умру от скорби!

— Кости Нергала! — расхохотался Конан. — Ты прав, змеёныш, меня бы это вполне устроило! Этот парень, Зеландра, ей под стать. Также состряпал мятеж против короля, своего родного брата. Но союзники предали его, мятеж провалился, едва начавшись, и Джосеру ничего не оставалось, как бежать из Стигии. Он побежал на юг, надеясь скрыться в Атле. И надо же такому было приключиться, что его дромон тоже натолкнулся на «Тигрицу», — Конан сплюнул. — Этот парень прикончил с десяток здоровых кушитов, моих товарищей, прежде чем его повязали... (См. «Изгои» — «Мгла над Зархебой». — Авт.)

Зеландра закричала, закрыв уши ладонями. Ниса испуганно отпрянула, а немой кхитаец вонзил в киммерийца суровый осуждающий взгляд.

— Хватит. Хватит. Хватит! — простонала волшебница. — Я больше не желаю слушать ничего. Ни-че-го!! Я не желаю знать, кто из вас прав, а кто лжёт, кто в чём виновен и из-за чего. По-моему, вы оба потеряли рассудок из-за вашей ненависти. Но это не моё безумие и не моя война! Я больше не могу здесь оставаться. Я и так истратила на вас слишком много драгоценного Лотоса... Ниса, Энг Ших! Мы продолжаем наш путь. А эти... пусть разбираются между собой.

Она произнесла заклинание и сделала короткий пасс рукой. Незримые путы исчезли, киммериец был свободен. Всё напряжение его невидимой борьбы с чарами Зеландры ушло вниз, колени варвара подогнулись, и он упал на них, рухнув на горячий песок. Джосер не стал дальше ждать, тотчас подхватил свои мечи и бросился на Конана.

Варвар перекатился на песке, ушёл от атаки, вскочил на ноги. Он был готов к смертельной битве. Он её ждал, он мечтал о ней! Да, всё решится немедленно, здесь и сейчас. Как он и предлагал Зеландре с самого начала. Пусть уезжает, пусть. Далеко ли уедет она без него по проклятой пустыне? Пусть едет, он её потом догонит, он поможет отыскать обратный путь. Ему ведь ещё нужно взять с волшебницы обещанную щедрую награду. В десятикратном размере, она сама это сказала! Он это сделает, когда прикончит подлого стигийца.

Конан ещё успел заметить, как Ниса что-то отчаянно втолковывает Зеландре. А потом мечи схлестнулись, и яростная битва поглотила его.

Пирамида - 3

New! Пирамида, или 50 лет спустя (1, 2)

3

Конан подхватил меч и прыгнул. Нужно спешить. Нужно успеть. Нужно предотвратить кошмар, что был в его видении. Нужно предотвратить все ужасы, которые случатся в мире, если он не поспешит, не сделает, что должно. А сделать это можно лишь единственным путём. Не в будущем, где всё уже потеряно – а здесь, сегодня, на «Тигрице».

В одном Мефрес права: к Нергалу принципы. Он будет соблюдать их, только не теперь. Когда она умрёт, он снова будет соблюдать. Конан-варвар не убивает женщин. Никогда. Как только эта женщина умрёт, он больше не поднимет меч ни на одну из женщин. Никогда, никогда больше!

Да, у любого правила, любого принципа, любого кодекса бывают исключения, а он уже достаточно умён и опытен, чтоб не бояться исключений.

Он схватил Нъягу за плечо, поднял старика, бросил назад. Другой рукой воздел свой меч и обрушил его на девчонку. Потом ещё раз и ещё, для верности. Краем глаза Конан увидал искажённое от изумления и ужаса лицо своей возлюбленной. Белит пока не знает, но потом узнает и поймёт: он это сделал для неё. И для себя, для Нъяги, для всех хайборийцев. Для людей.

Потом услышал крик Белит.

А потом Белит пропала, гуляющая под ногами палуба «Тигрицы» обернулась твёрдым постаментом, но всё же ночь осталась ночью, сменив одно безумие – другим.

Он стоял на постаменте, обеими руками опираясь на рукоять верного меча. Меча, которым порубил змеёнышей, всех этих подлых тварей-мефреситов. Он помнил, как их порубил, но ничего не помнил, что случилось раньше или после этой рубки. Он не помнил, как оказался здесь, на этом постаменте. Взобрался сам или его сюда втащили? Он, впрочем, помнил Имхотепа. Да, точно, это Имхотеп... Проклятый лекарь снова опоил его. Лекарства Имхотепа хуже всяких чар: любые чары можно как-то снять, а зачарованного расколдовать – но средства против тайных ядов Имхотепа известны только самому Имхотепу.

Сознание Конана раздваивалось. Он помнил «Тигрицу» и свою возлюбленную Белит, беззубого шамана Нъягу и команду бесстрашных корсаров-кушитов. Но также помнил и свою жену Зенобию, убитую Анефом, и Тарантию, столицу его королевства, где мефреситы учинили хаос, разожгли огонь братоубийственной войны.

Нет, это больше не было видением – его видение стало реальностью. Он был двоими в одном теле: он был Конаном-корсаром с пиратской галеры «Тигрица», и он был Конаном, великим королём, владыкой некогда великой Аквилонии. Ему было двадцать пять – и он был на полвека старше. Он чувствовал все свои шрамы и седины, но в его груди пылало сердце молодого воина. Несмотря на яды Имхотепа – а может, именно благодаря им – его голова была ясной, все чувства обострены до предела, он был полон сил для новых битв.

Да, так ему казалось. На самом деле он не мог пошевелить и пальцем. Он не чувствовал свои члены. Он не чувствовал тела совсем. Он был одним сознанием. Проклятый Имхотеп! Всегда спасает, чтобы погубить! Снадобья-яды лишь поддерживали иллюзию жизни. Конан остался сосудом, где она ещё пылала, но оболочка этого сосуда сделалась безжизненной. Его могучее тело стало темницей для его собственного духа. Он мог страдать, – и он страдал, – но был лишён возможности сражаться.

Единственное, что в нём двигалось, это глаза. Перед глазами Конан снова увидал амфитеатр, а перед ним – массивный трон, обвитый щупальцами Сета. Два трона. Два! На одном из них сидела эта женшина, причина его бед. Он знал её под разными именами. Она меняла имена, как роли и личины, но теперь она звалась Мефрес. Императрица Мефрес. Он также знал, когда и почему она взяла такое имя. Она смотрела на него, на Конана, прямо в глаза. Её глаза пылали торжеством.

А рядом с ней, на другом троне, восседал мужчина. Он был широк в плечах, высок и мускулист, он мог бы показаться подобием самого Конана – если бы не был стигийцем. И если был бы жив: это была мумия. Искусно изготовленная мумия, облечённая человеческой плотью и почти неотличимая от человека. Но всё-таки на троне рядом с женщиной сидела мумия, то есть, сидел мертвец. Когда молодой Конан понял это, им овладело отвращение.

Он никогда не сталкивался с этим человеком при его жизни. И даже имени не знал до сего дня. Но старый Конан знал этого стигийца как самого смертельного врага. И он убил однажды этого врага, прикончил в их последней схватке. Проткнул мечом, как протыкал своих врагов без счёту раз. Но этого врага необходимо было сжечь! Чтобы и пепла не осталось от него. Если бы он тогда сжёг труп Джосера или не стал щадить Мефрес, история сложилась бы иначе.

Для Конана они были единым целым, парой отпетых и неисправимых негодяев, подходящих друг другу, как скорпион подходит гадюке. Десятилетия они неумолимо, неуклонно пробирались к тайной цели, ждали своего часа.

Похоже, дождались...

Амфитеатр был полон. На скамьях сидели князья, сановники, военачальники, жрецы, учёные писцы. Послушники, воины и чиновники стояли в верхних рядах. Стигийская ночь отступала перед светом бесчисленных факелов. Пылающие факелы были здесь повсюду: на вершине амфитеатра и на каждом его ярусе, люди также держали факелы в руках, плавно раскачиваясь вместе с ними. Поэтому амфитеатр мог показаться морем плавающих посреди ночи огней. Это было зловещее, завораживающее зрелище. Не нужно быть провидцем, чтобы понимать: все эти стигийцы собрались здесь для какого-то невиданного прежде непотребства.

Ещё больше света было позади, где возвышалась циклопическая пирамида. Он не видел этих факелов, потому что стоял к пирамиде спиной, но свет с той стороны лился сплошным потоком, и в этом свете Конан видел на песке свою безжизненную тень.

Мефрес поднялась с трона и спустилась вниз, к нему.

– Тебе не стоит огорчаться из-за этого финала, – с какой-то печальной торжественностью молвила она. – Я знаю, ты ненавидишь меня, я для тебя самое ненавистное существо на этом свете. Ты винишь меня во всех своих несчастьях, начиная с гибели Белит и до крушения твоего королевства, последнего оплота Митры на Земле. Но у меня к тебе нет ненависти, нет вражды. Я использовала тебя, это правда. Но я использовала всех, не одного тебя. Тебя я уважала. Уважаю и теперь. Я даже не пытаюсь принести тебя в жертву Отцу Сету, как поступил бы всякий повелитель Стигии на моём месте: надеюсь, ты это оценишь. Не подвергаю тебя пыткам. Не заставляю лицезреть гибель твоей страны. Пойми же, Конан: в твоём конце нет унижения и нет бесчестья! Это конец земного бытия героя, но начало грёз о нём. О смерти Конана, как и о жизни, будут слагать красивые легенды. Твоё имя, Конан, переживёт тысячелетия. Оно будет жить вместе с этой пирамидой. Пирамидой Джосера! Подумай, разве я неверно поступаю, оставляя тебя здесь, на страже пирамиды моего великого супруга? На целом свете не найдётся лучший страж, чем ты!

Тут Конан услыхал свои слова, они звучали твёрдо и спокойно:

– Должно быть, ты считаешь себя самой умной. Всех победила, всех перехитрила...

Она улыбнулась.

– А это не так?

– Освободи меня, и ты увидишь!

Мефрес кивнула, с видимой печалью.

– Узнаю следы прежнего огня... Я не могу освободить тебя, могучий Конан. Ты не поверишь мне, но я тебя освободила бы, если б могла. Но мне тогда пришлось бы отказаться от моей мечты, от клятвы моему любимому супругу. Я могу вернуть его к жизни, лишь забрав твою. Это последнее условие властительных богов. Одна великая жизнь в обмен на другую великую. Жизнь героя – в обмен на жизнь героя! Тебе это не нравится, но для богов мой муж – герой, такой, как ты.

Конан молчал, переваривая сказанное. Потом голос Конана зазвучал вновь, он был по-прежнему спокоен, но в нём было волнение, ещё жила надежда.

– Послушай меня, Камия. Не делай этого! Оживив мумию Джосера, ты не вернёшь своего мужа, ты вызовешь чудовище в наш мир, демона, монстра в теле человека, но без человеческой души. Ты самая умная, это так. Но если это так – не будь последней дурой, Камия! Оттуда, где сейчас твой Джосер, не возвращаются людьми! Бездушный монстр не будет обожать тебя, как обожал тебя твой муж. Он уничтожит всё, что ты создала, всю твою империю. А что останется? Вот эта пирамида?

Камия-Мефрес опустила глаза и негромко сказала:

– Возможно. Боги любят глумиться над заветными мечтами смертных. Над моим мечтами. Они так делали всегда. Я и теперь не жду от них ничего, кроме обмана.

– Тогда зачем? Зачем?!

Она пожала плечами.

– Ты не поймёшь, ты варвар, воин и король... А я – актриса! Такова моя натура. Когда я что-то делаю, на самом деле я играю! Ты думаешь, мне нужен этот мир и власть над ним? Моя великая империя? Ха-ха! Все властолюбцы такие же убогие и жалкие земные червяки, как сластолюбцы или златолюбцы. Она мне даром не нужна, моя империя. Мне было интересно играть с вами! – она рассмеялась. – Вы такие забавные, когда пытаетесь сопротивляться! Игра для меня это всё, это вся моя жизнь! Но... нет, уже нет. Наверное, я стала старой. Или достигла всего, о чём дозволено мечтать смертной. Я не надеялась жить вечно, Конан. Я не хочу дальше стареть. Хочу уйти красивой, в блеске своего могущества. Моя игра подходит к своему финалу. Мне здесь теперь неинтересно. Тем более, неинтересно будет без тебя.

– Кром! Что ты несёшь? Сама себя послушай! Ты готова прикончить меня и отдать мир во власть ожившей мумии лишь потому, что заскучала? Кром!! А ты подумала, что будет после нас? Ты обескровила весь континент, стравила всех со всеми, цивилизованные королевства пали, распались армии, земля не плодоносит, а ту, что плодоносит, некому возделывать, все полегли в междоусобных войнах! Теперь любая дикая орда, хоть степняков, хоть пиктов – покончит с Хайборийским миром навсегда, он никогда не возродится! Тысячи лет здесь будут править тьма, отчаяние и дикость. Я не провидец, я не знаю, когда это случится, через десять лет или через пятьсот. Но если ты исполнишь свой безумный план, то только так оно и будет.

– Кто это говорил бы, и кому? – усмехнулась Мефрес. – Я и не думала, что ты поймёшь меня. Какая разница, что будет после нас? Ни ты, ни я не будем жить в то время. Прощай, великий Конан! Ты родился презренным варваром, но умираешь как апологет цивилизации, её последний истинный герой. А это значит, что я выиграла наш старый спор! Ты помнишь – там, на берегу реки Зархебы...

Он помнил – помнил тот, старик-король. Их спор был первым, что он помнил после своего прощания с Белит.

– Стой, Камия! Не делай этого, опомнись!!

Она нахмурилась, Конану даже показалось, что выражение задумчивой печали, с которым она вела этот последний диалог, сменилось на её лице презрением.

– Жил как герой, так и умри героем, киммериец. Как умерла бы я, если бы боги поменяли нас местами.

Едва заметно она шевельнула пальцами, Конана почувствовал укол иглой под подбородком. Горло его сразу онемело, язык прилип к нёбу. Он более не мог произнести ни звука. Только глаза остались у него, они метали молнии, но это было бесполезно. Мефрес вернулась на свой трон. С ней рядом оказался Имхотеп, она кивнула, отдавая приказание жрецу. Тот приосанился и сделал знак своим помощникам.

Что было дальше, Конан не увидел. Но он услышал сзади низкий монотонный гул, родившийся из чрева пирамиды. Как будто сотни демонов проснулись в один миг. Гул постепенно стал ослабевать, с каждым мгновением тон гула становился выше, у людей, собравшихся в амфитеатре, от него закладывало уши. Гул оборвался на высокой ноте и взорвался ослепительным сиянием. На краткий миг в ночи стало светлей, чем в самый яркий полдень. Потом откуда-то, наверное, с вершины пирамиды, на землю пролилась волна изумрудных искр. Она прошла сквозь Конана и сразу же исчезла, немного не дойдя до тронов и амфитеатра. Тысячи глоток разом ахнули от страха, изумления и восторга.

А Конан осознал, что жизнь уходит из него.

Она утекала стремительно, как вода из разбитой бутылки. Конан не звал богов: он понимал, что это непотребство происходит с одобрения богов. Не звал друзей: здесь, в этом мире, у него их просто не было. Но он всей волей, остававшейся ему, молил Судьбу о жизни. Он должен жить! Вернуться в прошлое, в свой мир, и сделать то, что должен. Он успеет. Он обязан!

Конан почувствовал, как поднимается над телом. В последний миг, когда он оставался в теле старика, молодой варвар понял: отныне он единственный на свете Конан-киммериец. Старый король погиб, убитый пирамидой. Его душа отправилась на гору Крома – Конан в это верил.

Реальность вновь стала видением. Взор Конана поднялся над землёй. Он увидал туманное сияние, окружавшее пирамиду Джосера. С её вершины в ночные небеса уходил белый луч, настолько яркий, ослепительный, что смотреть на него было невозможно, Конан увидел этот луч и сразу отвёл взгляд. А может быть, наоборот, с небес бил луч в вершину пирамиды. Это была сильнейшая, неведомая магия – неведомая даже для стигийцев. Все, от простых солдат и до самих жрецов, застыли на своих местах как мыши, лишившись дара речи, неспособные сопротивляться бесконечной мощи этих чар.

У Конана мелькнула мысль: а что, если пирамида, как чудовищный магнит, притянула, собрала в себе всю накопленную на земле магию? Сам Имхотеп, он понимает, ЧТО построил, в чьи руки ЭТО попадёт? Или ему тоже, как его владычице, плевать, что с миром будет дальше? Найдётся ли на свете человек, который сможет ЭТИМ управлять? А лучше – отменить, остановить!

Взор молодого Конана вернулся к телу короля. Тот, даже мёртвый, по-прежнему стоял на постаменте, опирался на двуручный меч. Всмотревшись, Конан понял: это больше не человек. Живое тело превратилось в камень. Старый король стал статуей, посмертным изваянием самого себя, стоящим у подножия великой пирамиды.

Мефрес не солгала:

«Я также принесу тебе в подарок твоего сильнейшего врага, который будет сторожить покой твоей земли и утверждать твоё величие»...

Потрясённый, Конан вглядывался в свои окаменевшие черты. Статуя может простоять здесь долгие века. Пока её не разломают люди, разнесут стихии или занесёт песок. Какая изощрённая издёвка – поставить его, Конана, каменным стражем пирамиды злейшего врага!

Один лишь облик знаменитого героя хайборийцев, который служит императору змеепоклонников и охраняет его пирамиду, надолго отпугнёт любых противников вновь возродившейся империи, вселит отчаяние и ужас в души.

Потом он увидал другие статуи, подобные своей. Их были здесь десятки, возле этой пирамиды. И Конан вспомнил тут слова Мефрес, которые она сказала в узком коридоре, в самом чреве пирамиды:

«Мы не должны задерживаться здесь. Нас ждут наши народы».

Так Конан знал, что его ждёт? Тот Конан, старый король, превратившийся в статую, знал и понимал, куда, зачем его ведут? А если знал и понимал – зачем он шёл? Шёл сам, ещё спешил, и Конан это видел – она же не вела его насильно! Какую власть она имела над старым Конаном, над побеждённым королём?!

Потрясение этого нового открытия или, вернее, новой загадки, оказалось ещё сильнее, чем потрясение от вида собственной смерти. Конан с трепетом и болью вглядывался в черты несчастных, превращённых в камень. Здесь были люди всех народов, что населяли Хайборийский материк. От диких пиктов Севера до чёрных амазонок Юга. От огромных, могучих ваниров до маленьких, тщедушных кусанцев. Здесь даже были представители народов, до сих пор неизвестных ему. Все эти люди, судя по одеждам и коронам, и по богатому оружию, при жизни были королями своих стран.

«Последний из владык Хайбории доставлен», докладывал своей владычице Анеф.

И все они теперь стояли тут беспомощными статуями, чтоб утверждать собой величие... бездушной мумии, которая вот-вот должна ожить.

Конан вспомнил о мумии, его взор оставил каменный некрополь и обратился к тронам Джосера и Мефрес. Там шла какая-то борьба, пока – лишь на словах: жрец Имхотеп что-то взволнованно втолковывал своей императрице. Конан прислушался.

– Я вновь и вновь молю вас, госпожа, не оставляйте нас! Мы все без вас погибнем.

Она смотрела на него с усмешкой и презрением, уже знакомым Конану.

– Тебе не о чем переживать, наш верный Имхотеп. Ты, если и погибнешь, то последним. Ты выстроил для Джосси эту пирамиду, ты обессмертил его имя – и своё. Мой муж ценил тебя при жизни и, если ты сумеешь снова быть ему полезным, станет ценить тебя ещё сильней, когда вернётся к ней. Ты также должен обещать мне, Имхотеп...

– Госпожа?

– ...Что не используешь своё искусство, если император, мой супруг, велит тебе вернуть меня насильно в мир людей.

Имхотеп опустил взгляд.

– Нет, не могу вам это обещать. Не стану. Паксимен...

– Я знаю. Ах, отец! Он был великим, но наивным человеком. Как глава культа Сета, я освобождаю тебя, Имхотеп, от клятвы, данной моему отцу.

– Но император! Он также взял с меня эту клятву. Я верен вам, но не могу предать доверие отца и мужа госпожи. Простите.

Мефрес вздохнула. Посмотрела на свои руки. Они были в перчатках. Кончики пальцев были чем-то смазаны, каким-то неизвестным Конану тягучим веществом.

– А ведь ты прав, не можешь. И ты не предашь! Посмотри на меня, мой верный Имхотеп.

Не смея ослушаться приказа, он поднял на неё глаза. Когда он это сделал, она вонзила в них два пальца, указательный и средний.

– Возглавишь мою свиту.

Жрец постоял пару мгновений, потерянно развел руками, словно ища новую точку опору, и медленно осел на землю у трона Мефрес.

А она потянулась к мумии, обняла, трепетно поцеловала в губы.

– Проснись, мой император! Я жду тебя, ступай смелее, возвращайся в мир живых! Всё, что вокруг, твоё отныне. Только твоё, владей, распоряжайся им!

Потом посмотрела на свои руки, вздохнула и промолвила:

– Я так долго и так часто делала это для других, но, наконец, пришла пора мне позаботиться и о себе самой! Прощай, любимый.

Она откинулась на спинку трона и решительно, совсем не целясь, вонзила указательный палец левой руки в свой правый глаз, а указательный палец правой – в левый.

Потом перекрестила руки на груди и так застыла. Последние её слова, которые услышал Конан, были:

– Какой чудесный, восхитительный финал моей игры...

А в следующий миг мертвец на троне рядом с ней открыл глаза.

(продолжение следует)

РЗК2 - Интерлюдия

Интерлюдия

Богиня Тхутмертари подлетела к небольшому камню, где лежало черное, точно сама девственная Тьма, яйцо. Если исключить непривычный цвет, во всем остальном яйцо походило на змеиное, и снесла его змея — царица змеядского народа Танита. Тхутмертари ласково и бережно прикоснулась к черному яйцу. Ей показалось, будто она слышит, как бьется сердце существа новой расы. Ведь это самое яйцо — плод первой оргии, той самой памятной, священной оргии, когда она заставила людей и змеядов совокупляться друг с другом. Это яйцо — итог сношения двух враждебных рас; ее родной брат Джосер и многие-многие другие мужчины человеческого племени оставили в Таните свое семя; и, наконец-то, плод созрел.

Когда из черного яйца вылупится существо новой расы, Тхутмертари не знала и знать не могла. Она даже не представляла, как будет выглядеть это существо. Но она уже любила его, любила той неповторимой материнско-божественной любовью, какую непременно испытывает всякий истинный Создатель к первому своему Творению.

Наверное, оно будет поистине прекрасно, это удивительное существо новой расы! Оно будет красиво чудовищной, злой красотой, и Богиня Звездного Бессмертия будет гордиться этим существом и ему подобными, когда они начнут свое победное шествие по Миру...

— Я назову тебя Тху, — молвила Тхутмертари; чуть помедлив, она прибавила: — Тебя и всех остальных, кто родится вслед за тобой. Пусть это не так благозвучно, но пусть! Раса тху будет сильна не этим. Раса тху будет сильна душой, телом, но, главное, разумом. Я дам тебе и твоим братьям Знание; я добьюсь, чтобы вы стали самыми могущественными существами на этой планете. И затем, когда вам сделается тесно на ее поверхности, я помогу вам отвоевать подземные и небесные миры. Когда и их вам будет не хватать, мы отправимся к звездам, на новые планеты, в новые миры; далекие звезды будут рады принять нас. Ибо мы все — их дети...

Пылающий взор богини оставил черное яйцо и поднялся к ночному небу. Она улыбалась, и далекие звезды, ее новые кумиры и покровители, как чудилось Тхутмертари, улыбались ей в ответ.

Я ваша сестра, подумала новоявленная богиня: вы и я — бессмертны!

 

***

Могущественный раб Змеиной Королевы давно уж не общался со своей владычицей. Она его не вызывала и не прибегала к его силе. А сам он не имел права вызывать её и обращаться к ней, пока ей не грозит смертельная опасность. Но смертельная опасность Тхутмертари больше не грозила — она стала бессмертной богиней, и смерть потеряла власть над ней. А собственная сила Тхутмертари теперь была столь велика, что она, похоже, больше не нуждалась ни в какой иной.

Забыла о нём, поглощенная своим величием и увлеченная творением нового мира?.. Ах-ах! У всех богов, особенно, у новоявленных, у самозваных, у тех, кто губит старые миры и творит новые, такие предсказуемые нравы и такие очевидные поступки — кто, как не он, прекрасно знает это, знает по себе?

Предоставленный самому себе, Тезиас, когда-то бывший самозваным богом по прозвищу «Великая Душа», пребывал в странных чувствах, сам до конца не понимал, в каких. Неодолимые заклятия Змеиной Королевы, словно крепчайшие, невидимые цепи, по-прежнему опутывали его со всех сторон, не позволяли ни шагу поступить по своей воле. Лишали воли, но не отнимали разума. Он был ее рабом — но его разум не был у нее рабом! Рабом был Тезиас — но разум Тезиаса был по-прежнему свободен.

И он трудился, этот разум: думал, наблюдал, искал. Предоставленный самому себе, способный на мгновенные перемещения в пространстве, он наблюдал за теми, кто, как и он, не сдался, не поддался страху, не ушел в отчаяние. Или, раз поддавшись, лютый страх преодолел, из бездны отчаяния выбрался. Они его не видели — но он их видел, наблюдал и сопереживал.

Всего две странности случились с ним, когда он наблюдал за остальными.

Во-первых, он на несколько часов потерял из виду Конана. Потом тот появился там же, где исчез, но не было никаких догадок, куда мог пропасть варвар и зачем он пропадал. Чужие мысли Тезиас читать не мог, спросить у Конана не позволяло Заклятие; да и спросил бы — неужели б тот ответил?.. По крайней мере, нынче киммериец был в Карпашах, двигался на запад, обратно, в сторону своей Тарантии.

Вторая странность именно на западе и приключилась, около Бараха. Атлайский медикус, много лет тому назад сыгравший очень важную, едва ли не решающую роль в прежней, человеческой жизни Тезиаса и почти забытый им — вдруг увидал его, призрачного духа. Хотя не должен был видеть, это невозможно: Заклятие не позволяет лицезреть незримого раба без разрешения самой владычицы. Но Тхутмертари была очень далеко и, разумеется, она не давала Паксимену разрешения смотреть на своё тайное оружие, на этого раба.

Так как же увидал? А увидав — опознал ли в призрачном создании того тщедушного уродца из Ханарии, кто, как и он, был вечно одержимым Знаниями? Кто ради Знаний был готов на всё, на преступление, на кражу, на подлог... на что угодно. Но ни в ту пору, когда был свободен, слаб и преисполнен искушений, ни теперь, когда он попал в рабство, сделался могуществен как бог и пресыщен как демон, — Тезиас не испытывал раскаяния: заветный приз, таинственная Книга Судеб, стоил всего на свете.

В душе он до сих пор надеялся, что всё свое вернет: свободу, Книгу Судеб — и свою счастливую судьбу.

 

***

Конан скакал по равнине уже пятый час. Карпашские горы остались позади. Гнев и ярость наполняли Конана всё сильнее по мере того, как он удалялся от обители Скучающего Мага. Подозрение, что чародей опять надул его, перерастало у него в уверенность.

Там, в берлоге Милиуса, всё произошло слишком быстро, слишком внезапно. Зато теперь он мог обдумать сказанное, сделанное и намеченное. Чем больше и чем лучше он обдумывал, тем крепче и сильнее была ярость. И эта ярость у него была не только на волшебника, но также на себя. Слишком легко он, Конан, дал тому перехитрить и провести себя. А может, и околдовать...

С кем он приехал к Милиусу? С женой и с сыном. Теперь Зенобия и Конн в заложниках у колдуна. Сам подарил Скучающему Магу возможность шантажировать себя, манипулировать собой, как колдуну угодно. Была ли в том необходимость? Разве нельзя было спрятать жену и сыны где-нибудь в провинции, у верных людей, коих у него есть еще немало, а самому тем временем скакать в Карпаши. Теперь это пустой вопрос: Зенобию и Конна не вернёшь, пока сам Милиус не возвратит их.

А стоило ли вообще так рваться к этому таинственному магу? Ну, побывал Конан в его серебристой берлоге — и что оттуда вынес, с чем ушёл? С одними обещаниями! В остатке — ничего, кроме красивых и мудреных слов. Вместо четкого плана, как справиться с новоявленной богиней Тхутмертари и с этим, как его... с Суром, ее рабом, то бишь, Тезиасом, Великой Душой, — всего лишь поручения, для которых слово «издевательские» будет самым мягким, а «позорные» — недостаточно точным.

Вместо сражений, для которых создан Конан, где он как рыба в воде, — работа мальчика на побегушках у таинственного колдуна: «Ты принесешь мне Книгу Судеб».

А еще — некроманта: «Произнесешь заклинание, и Синие Монахи оживут».

Во имя крови Крома! Вместо того, чтобы сражаться за друзей, за мир, за Аквилонию, за всю Хайборию — своими же руками выдавать треклятую Книгу, могущественнейший кладезь магии, этому лживому чародею, или кто он там!? Вместо того, чтобы собирать на битву с Тхутмертари и ее рабом друзей, союзников, всех, кому дорог мир, да что там, мир, их собственная жизнь — собственноручно оживлять злейших врагов! Причем, врагов слишком могущественных, от которых потом при всем желании так просто не избавишься: один раз повезло, второй раз — вряд ли!

И он — во имя крови Крома! — под всем под этим подписался???

А демон, что вселился в шкуру волка и пытался его, Конана, убить? Не сам ли Милиус послал ту тварь? «Волк» пожирал лучи из бластера точь в точь как Милиус их поглощал — не одного ли они поля ягоды, случайно ли не из одной и той же бездны на его голову свалились?!

Конечно, в этом нет ни грана логики: сначала рассказать всю подноготную, растолковать события и дать задания — а потом натравить демона, чтоб тут же, у его берлоги, демон Конана убил!

Хм, можно подумать, что в других поступках Милиуса логика была. А может, у таких существ иная логика, для смертных недоступная? Побрал бы их всех Нергал! Жаль, у Нергала и ему подобных, видно, кишка тонка побрать Скучающего Мага...

Да, будь оно всё проклято! Конан скакал прочь от милиусовой берлоги уже хотя бы потому, что ничего лучшего сейчас придумать было невозможно. И с каждой милей пройденного им пути он всё отчетливее понимал, что чародей его предал и кинул, провел, обманул, обмишурил, посмеялся над ним и оставил ни с чем.

И что слова Скучающего Мага «думаю, ты вернешься куда скорее, чем рассчитываешь» — такая же лукавая издевка, как и остальное.

Гнев и ярость переполняли Конана; он понимал, что до Тарантии ему придется добираться куда трудней и дольше, чем рассчитывал. Отсюда до его столицы тысячи миль пути. А в самой Тарантии Джейк и пришельцы со своими летающими крепостями, и Вибий со «старой гвардией»... и его, Конана, по правде говоря, теперь в Тарантии никто особенно не ждет...

— Эй, Милиус! Или как там тебя зовут по-настоящему! — прорычал он безмолвной степи. — Всё слышишь и всё видишь, верно? Ты думаешь, что поимел меня со всеми потрохами? Как бы не так! Ты плохо меня знаешь! Кром!! Да ты меня совсем не знаешь! Мое имя Конан! Я варвар из Киммерии, я варваром родился, варваром умру! Я был вором, солдатом, пиратом! Я стал королем! Я потерял корону, но будь я проклят, если не верну ее! И будь я трижды проклят, если не верну родных, не отомщу за друзей, не положу конец злу! Я убивал волшебников и демонов, я потерял им счет! Самих богов, бывало, убивал, когда те сильно меня злили! И до тебя я доберусь, кем бы ты ни был! Запомни — я вернусь!!

Вдруг киммериец ощутил спиной, всей своей кожей, настойчивый враждебный взгляд. Повернув голову назад, он увидел четыре черные точки, которые внезапно появились из-за гор.

Стремительные черные птицы приближались быстрее, чем скакал его верный конь, и скрыться от них на этой равнине  Конану было некуда.

 

***

Джан был повсюду — и нигде; он знал, что было в прошлом, есть теперь и будет дальше; он наблюдал за всеми одновременно героями арены — и за самим собой; последнее было мучительней всего.

Он чуть было не стёр злосчастного атлайца из реальности — там, в Мире Колыбели, нет и не может быть «границ», там джану всё дозволено, и Страж Земли ему там не указ, он там неизмеримо выше Стража.

Но если бы была на то его воля, он бы охотно поменялся своим всемогуществом с любой из бактерий, странствующих по просторам Вселенной. Право же, они, древнейшие живые существа, более достойны страдать внутри Границы Дозволенного! И они гораздо мудрее его, всемогущего джана, ибо никогда не возжаждут прихватить от Судьбы больше, чем способны переварить.

Не пытайся покорить Вечность, думал джан. Если ты — величайший из смертных, если ты опередил свое время, если ты грезишь о несбыточном — коварная Судьба, Владычица Сущего, очень может быть, позволит тебе возвыситься над самими богами. Если ты сумеешь доказать свои притязания, она подарит тебе Вечность, может быть, не одну даже, и ты будешь существовать, странствуя из одной Вечности в другую, — но это твое существование не будет Жизнью, о которой грезил ты, и когда оно надоест тебе, ты не сможешь вернуть Дар Судьбы обратно; величайший Дар обратится величайшим Проклятием, карой за дерзость и нетерпение, жестокой издевкой над самыми сокровенными твоими мечтаниями... Из Покорителя Вечности ты неизбежно превратишься в её Узника — а завистливые боги будут тем временем торжествующе взирать на тебя с той стороны невидимой решетки. Ты, конечно, переживешь их всех, но они окажутся куда счастливее тебя...

Не пытайся покорить Вечность — в миг, когда ты добьешься цели, она покорит тебя.

 

© Брайан Толуэлл, 1996-2015.

 

***

До встречи в следующей книге фантастической эпопеи
Брайана Толуэлла «Конан и Великая Душа»

романе
«Раб Змеиной Королевы – 3. Освобождение»

 

РЗК2 - Глава 12 (4/4)

***

Принцесса Камия стояла на капитанском мостике фрегата и наблюдала за отходом пиратских кораблей. Из той флотилии, что вышла утром с Барахских островов, обратно возвращались меньше четверти судов. Еще четверть или затонули, или оказались непригодными для плавания. Оставшаяся же половина составила военный трофей стигийцев — которым даже не пришлось вступать в морскую битву, чтобы одержать победу в ней. Воистину, гиена и шакала дерутся, а пантера приходит и получает добыча, в душе рассмеялась принцесса.

На мостик взобрался кусанский маг. Округлое лицо его багровело от гнева.

— Вы провели меня, Ваше Высочество! Вы всё заранее подстроили! Я произвёл для вас туман, поверив, что он нужен вам для самозащиты. Вы поклялись мне в этом именем самого Сета! И что же?! Едва я сотворил для вас туман, ваши люди схватили меня, повязали и заперли в моей каюте — с кляпом во рту, равно какого-то разбойника!

— Я только защитила вас от необдуманных поступков, князь. Кто знает, вдруг бы вам пришло в голову развеять чары раньше срока?

— Но вы прикрылись Сетом, поклявшись именем своего владыки! — гневно повторил Ца Ю.

— Отец Сет благоволит военной хитрости. Вам, записному мудрецу, следовало это знать, — огромные кошачьи глаза под длинными ресницами откровенно смеялись над ним, и Ца Ю стало горько и больно оттого, что он опять поверил этой женщине, хотя не понаслышке знал, с кем имеет дело.

— Как вам не стыдно! — в сердцах воскликнул он.

— А мне не бывает стыдно, — тотчас парировала Камия. — Стыд это отговорка лицемеров, мелких и суетливых человечков, не знающих иного способа оправдать свое ничтожество.

— Вы гнусное, циничное, исполненное пакости и бессердечия создание, — не сдержавшись, вымолвил Ца Ю. — Вы скользкая и подлая змея, нет, даже не змея — пиявка, что паразитирует на слабостях людей, их недостатках и пороках. Для вас нет ничего святого. Подозреваю, никакому Сету вы не поклоняетесь, а лишь самой себе! Сколько я вас знаю, вы всегда манипулируете окружающими ради собственного удовольствия. Вы омерзительны мне много более, чем даже ваша злобная королева. У той хотя бы идеалы есть, и она держит собственное слово! А что у вас есть, кроме собственных капризов? Как только Небо терпит вас, таких, как вы?!

Едва кусанец произнёс эти слова, гибкие пальцы Камии коснулись его шеи, он ощутил внезапное головокружение, палуба ушла у него из-под ног, и в следующее мгновение он уже лежал на ней, все его члены словно одеревенели. Она присела к нему, беззлобно улыбнулась, одну руку положила ему на грудь, а другую воздела к небесам.

— Не ради собственного удовольствия, князь. Ради их удовольствия! Нет никакого мудрого и благостного Неба. Это театр властительных богов! Здесь выживает тот, кто лучше развлечёт их. Не можете развлечь, а можете лишь хныкать? Ну, и кому вы такой нужен? Только не богам!

— Вы... не посмеете... меня... убить... Я гость... великой королевы, — с трудом ворочая языком, выдавил из себя кусанец. — Я... буду... жаловаться... ей... на вас...

— Надутый пустотой, никчёмный человечек, — со снисходительным сочувствием произнесла она, — вы думаете, вас это спасет, меня погубит? Что вы способны предложить ей, кроме скучных жалоб? А я способна предложить ей то, чего всегда недостаёт богам! Вы думаете, что она меня заставила сломить хребет Бараху? Я этого сама хотела, я всё продумала давно – и сделала, едва представилась удобная возможность.

Камия убрала руку с его груди. Дышать стало немного легче. Он повернул голову и понял, что лежит на самом краю мостика. Далеко внизу плескались волны, а рядом не было ни души – только эта женщина, и она говорила:

– Когда не станет вас — что потеряет мир? Пустышку! Поверьте, я бы оказала вам неоценимую услугу, отправив на корм рыбам. Так вы бы умерли легко и быстро, вы бы исчезли без следа и без последствий, и даже Тхутмертари не смогла б вас оживить... Но раз вы ее гость, гость нашей обожаемой королевы, тогда... хотите, я верну вам то, чего недостаёт у вас? Верну вам вашу молодость, которой вы пожертвовали как-то, помогая Конану против меня! Верну её, раз вы желаете помучиться подольше!

Глядя на её прекрасное, живое, страстное лицо, Ца Ю не мог поверить собственным ушам. А можно ли теперь представить, что когда-то он, мальчишка, готов был рискнуть жизнью только за одну её улыбку?..

— Вы... снова... лжёте... лжёте... я не верю... вам!

Она опять коснулась некой точки на его шее. Кусанец ощутил внезапный прилив сил. Кровь возвращалась в его члены. Не без труда, но всё же он поднялся на ноги.

— Я попрошу у Паксимена средство, что обратит процесс старения. Сколько вам лет теперь? Если считать с рождения?

Вопрос застал Ца Ю врасплох, но он ответил:

— Не помню... Теперь мне далеко за девяносто, я к этому почти привык. На самом деле, тридцать пять... возможно. Ведь я был младше вас... в то время.

— Пусть так. Вы их себе вернёте, свои годы, обещаю. И вы увидите, что я хозяйка собственному слову: когда оно мне нужно, я его держу, когда не нужно – отпускаю!

Сумрачно глядя на принцессу, он спросил:

— Теперь вам нужно? Почему? Из желания услужить великой королеве?

Камия презрительно повела плечами.

— О, вы воистину мудрец, старик, так и не выросший из детства! Все ваши объяснения моих мотивов и поступков достойны вашего ума. Которым движет давняя обида, лишь она одна.

Кусанец против воли покраснел.

— А что потребуете от меня взамен?

— Исчезнуть с моих глаз! Сидите в гостевой каюте и больше мне не попадайтесь. Я средство Паксимена к вам сама пришлю. Надеюсь, с вас довольно впечатлений от барахского похода!

Ца Ю бросил Камии мрачный ненавидящий взгляд и поторопился оставить мостик.

Навстречу ему попался внушительный старик с седой гривой волос на большой голове, густыми белыми усами и пронзительными лисьими глазами.

Каков смутьян! — проворчал он, походя к принцессе. Вот что бывает, когда варвары, не одолев присущей их породе лени, воображают себя цивилизованными людьми.

Он убежден, что я украла его молодость! — фыркнула она. — Этот напыщенный писака, подобно многим нытикам и пустозвонам, мнит себя знатоком человеческих душ. Он, видите ли, будет жаловаться королеве! И — что с того? Она может изнасиловать мое тело — но не мой разум и не душу! Я только потому жива и молода, что никогда не унывала, никому не плакалась, у сильных, у великих не просила ничего, а всё брала сама, всегда рассчитывала только на себя... Как всё же жаль, что я теперь не королева, — чуть слышно выдохнула Камия.

— Терпение, моя блистательная госпожа, терпение... — заговорщически прошептал седой старик ей на ухо. — Я понимаю, это не вполне в вашем духе, но иногда полезно представлять событиям идти своим чередом. И они сами выведут к искомой цели. Властительные боги любят вас и вашего могучего супруга!

— Ах, после всех наших страданий моя вера в это угасает. Так примем с благодарностью свою судьбу...

Он понял её полунамёк и тут же переменил тему.

— Пираты все ушли. Как вы предусмотрели. Клюнули, купились!

— Чуть погодя Ксептах пошлёт галеры им вдогонку. Чтобы ни один побитый пес не добрался живым до нашего Бараха! Теперь задание для вас, посол Ронтакис. Найдите, подготовьте и отправьте на материк десятка полтора, а лучше два, преданных нам людей, которые способны выдавать себя за спасшихся пиратов. Им надлежит стать нашими лазутчиками в Мессантии, Кордаве и Тарантии. Особенно, в Тарантии!

— Будет исполнено, — поклонился ей Ронтакис. — Но из Тарантии приходят странные известия! Есть многочисленные подтверждения тому, что киммериец Конан свергнут и бежал...

— Бежал? Скорее, я поверю, что его ведёт Судьба! А что без Конана, кто там теперь у власти?

— Я проверяю слухи, госпожа; но если верить им, то коронованного варвара низвергло неизвестное доселе племя чародеев, в чьем подчинении находятся могучие драконы, покрытые непробиваемой броней. Сии драконы будто бы умеют жечь огнём, бросать на землю камни, наполненные смертоносным газом, и испускать лучи, несущие погибель. Вся Аквилония трепещет перед ними. Вот донесение, которое я получил с посольским голубем, когда вы были на Барахе.

Он передал принцессе небольшой листок, весь испещренный крохотными письменами.

— Когда невежи ведут речь о непонятных чудесах, делите их рассказы надвое, посол. Магов не может быть так много, они не собираются в отряды, и маги, способные повелевать неуязвимыми драконами, навряд ли стали бы себя вести как пьяный сброд. Я посоветуюсь с учёным Паксименом, но здесь, по-моему, ничуть не пахнет колдовством. Похоже, это не драконы, а машины, механизмы. Для подчинения таких машин нужны не заклинания, а знания.

— Машины? — изумился Ронтакис. — Летающие механизмы? Но откуда?!

И Камия ответила, с загадочной улыбкой:

— Побольше разузнайте о пришельцах: кто и чем богат, к чему стремится и чего боится. Аквилония без Конана — как спелый плод: я прикоснусь к нему, и он сам упадёт мне в руку! Только представьте, как наш черный стяг с золотым змеем взвивается над гордой Тарантией — а аквилонский лев корчится в дорожной пыли под сапогами наших воинов! Вы бывали в Тарантии, посол?

— Не довелось. Князей из Стигии в столице Аквилонии не жалуют, насколько мне известно. Боги, увы, не даровали вашему покорному слуге таких удивительных талантов мимикрии, как вам, моя госпожа. Но граф Троцеро Пуантенский много мне рассказывал о ней!

— Ах, граф Троцеро! Еще один напыщенный идеалист, которым движет старая обида. Подробно разузнайте, где Троцеро и чем занят. Троцеро дал присягу Конану и неизменно оставался верен ей. Теперь, когда в Тарантии другие власти, мне нужно знать, не собирается ли пуантенский граф отторгнуть свой удел от Аквилонии. Пусть ваши люди также подготовят для меня отчет о положении в Зингаре и Аргосе. Распространите слух, что здесь, на островах Бараха, освободив их от проклятых гнёзд пиратского разбоя, нашли убежище отважные изгнанники из Стигии, противники бессмысленной войны и сторонники мира с хайборийцами, те, кто не разделяет кровавых замыслов Змеиной Королевы.

– Говорить людям правду легко и приятно, – лисьей улыбкой улыбнулся в густые усы князь Ронтакис. – Особенно, когда перед тобою варвары, не заслужившие высокой чести знать её всю! Исполню с превеликой радостью, моя блистательная госпожа...

 

***

Переговорив с Ронтакисом, Камия приказала Ратмесу, капитану флагманского фрегата, держать курс на Барах. А сама спустилась с мостика вниз, в самые глубины огромного корабля. Там, в просторной каюте, лишенной окон и более похожей на лабораторию алхимика, она нашла человека, которого считала отцом, наставником и преданнейшим другом своей жизни.

Эта каюта была единственной на корабле, куда живой мертвец, недавно бывший её сыном, не мог проследовать за ней. Какая магия ему мешала и магия ли это вообще, и если всё же магия, то как ей удаётся быть сильнее могущественных чар Змеиной Королевы, сама принцесса до конца не понимала. Факт оставался фактом: в каюте Паксимена чары Тхутмертари не работали — равно и любые чары в любой каюте Паксимена на любом корабле, где бы он ни путешествовал вместе с со своей наречённой дочерью.

В тот миг, когда она вошла, учёный медикус сидел за письменным столом и рассматривал какую-то тягучую субстанцию сквозь окуляры ручного микроскопа. Похоже, дочь не ждал теперь и вздрогнул, когда она открыла дверь.

— В «поддельной» инкунабуле Скучающего Мага содержалась правда, — с порога заявила ему Камия. — Эти незваные пришельцы здесь, у нас, в Тарантии!

Паксимен охнул, резко побледнел, задрожал, выпустил из рук микроскоп. Тот упал на пол и разбился. Тягучая субстанция медленно, с шипением, расползалась по столу, выжигая крепкое дерево.

— Отец, ты знаешь сам, что до сих пор никто не мог перехитрить меня. Так почему ты вдруг решил, что сможешь? Что за гордыня, недостойная тебя!

— Я не... — смущённо молвил Паксимен. — Ты не была готова к такой правде, дочка. Будь же теперь благоразумна, вспомни главное, чему я научил тебя. Ты смертная, а смертным будущее знать воспрещено! Его огни слепят рассудок и означают хаос в мире, и вызывают гнев властительных богов. Ты говоришь, пришельцы здесь — и вот, смотри, к чему нас это привело. Мир погружается в кровавый хаос, безумие и разрушение царят вокруг! Разве ты бы этого хотела? Ты слишком любишь этот дивный мир, чтобы желать ему такого страшного финала!

— Но миру очень повезло, что есть великие герои, способные его для нас спасти, — с улыбкой заявила Камия; и тут же выражение её лица переменилось. — Ах, только б выжил Джосси! Я каждый час молю о том богов. А если это невозможно, пускай возьмут от моей жизни и передадут ему — но только б вместе мы прошли весь путь до нашего триумфа! Зачем мне нужен целый мир без моего любимого супруга?

Паксимен опустил глаза и тихо произнёс:

— Я защищал тебя и Джосера, скрывая правду, а не пытался обхитрить.

Камия кивнула.

— Что ж, ты прощён! Мне так не хочется сердиться в этот день! Ах, сколь же долго я ждала его, отец... Ну, мы теперь повеселимся!

Медикус с болью и ужасом смотрел на неё. Но не в лицо, которое светилось предвкушением триумфа, а ниже — на её живот.

– Коварны боги, восхищенные твоей игрой, – прошептал старик, – их благодарность хуже смерти и страшнее пытки...

РЗК2 - Глава 12 (1/4)

12. Гибель Барахской вольницы

Черная палуба под ногами ритмично покачивалась. Тщедушный, сморщенный, весь седой человек зябко кутался в пестрые шелковые одежды, ниспадавшие мягкими складками до самых ступней. Его подташнивало. К стыду своему, мудрец и путешественник из Кусана очень боялся моря и всегда, когда мог, выбирал путешествия сушей.

Однако, не теперь. На сей раз у Ца Ю не было выбора. Сама королева Тхутмертари каким-то только ей известным чародейским образом перенесла его на этот ужасный корабль и строго наказала составить подробный и беспристрастный отчет о морской экспедиции. После чего исчезла так же странно, как и появилась.

Сейчас рядом с князем, гордо скрестив руки на груди, стояла другая женщина. Она была среднего роста, очень изящная, с утонченными чертами лица. На нём не было никакой косметики, однако оно казалось свежим и молодым; между тем возраст этой женщины приближался к сорока годам. Ни у кого Ца Ю не видел никогда таких огромных и сияющих кошачьих глаз цвета безлунной стигийской ночи. Но эти глаза были чуть раскосы, что выдавало примесь чужой, восточной или южной, крови. Блестящие смоляные волосы плелись бесчисленными косичками, по моде аристократок Луксура. Одета женщины была в короткую черную тунику, оставляющую открытыми сильные, стройные ноги. Аттаим, прямой атлайский меч-кинжал с локоть длиной, висел у нее на поясе. Подставив лицо ветру, она говорила:

— А я обожаю море, князь. В море я чувствую себя свободной! И я благодарна нашей великой королеве за то, что она, отняв самое дорогое, что у меня было, вернула мне эту свободу.

Ца Ю вздохнул и покосился на невысокий силуэт, темнеющий позади. То был мальчик, прежде его звали Натеп. Ему едва исполнилось десять лет, когда Тхутмертари его умертвила. Умертвила — и тотчас оживила, а оживив, приставила к матери, чтобы он шпионил за ней. С самого начала плавания мертвый, безмолвный Натеп кошмарной тенью следовал повсюду за принцессой Камией.

— Должно быть вы, Ваше Высочество, одарены умом совсем иного рода, если называете все эти скорбные обстоятельства «свободой», — осторожно заметил Ца Ю.

— Как мать, я боролась за своих детей до конца... Но теперь Натеп, Калис и Риния мертвы, мой муж сражается на другом краю света. Ни он, ни я не властны над своей судьбою. Мы всецело принадлежим королеве, — принцесса Стигии невесело усмехнулась. — Вы знаете, мне кажется порою, что наша королева — это не королева вовсе, а некое... некое...

— Чудовище, — подсказал кусанец.

— Нет. Это было бы слишком банально. Она гораздо больше, интереснее... Мало ли чудовищ повидала я в своей жизни? Нет, князь, она — не они. Скорее, Тхутмертари — перст, знамение Судьбы! Я полагаю, что сама Судьба через неё готовит нас, наш мир к чему-то более великому... Я с этим примирилась, князь, в отличие от моего несчастного супруга. А что мне оставалось? Борьба бессмысленна, уйти из жизни не могу — она оживит меня, как Натепа...

— И вы нисколько не мечтаете отомстить ей за свои страдания?

— Готовых отомстить ей без меня хватает. Если я примкну к ним, что от того изменится? Взгляните по-другому, князь. Тхутмертари лишила меня близких, личной жизни, материнского счастья. Но взамен вручила власть над всем этим флотом, — Камия обвела руками армаду черных кораблей, сопровождающих флагманский фрегат, — и еще она вернула мне шанс войти в историю и обрести вечную славу. А что еще нужно человеку, когда вокруг него рушится мир? Возможно, такова моя судьба, и королева лишь орудие её?..

Ца Ю печально покачал головой. Он не понимал этих людей — если они еще оставались людьми. Но пытался понять. И он был признателен Небу за честь присутствовать при совершении событий, которые сама Тхутмертари и они, ее приспешники, называли «великой экспансией». Однажды он уже сталкивался с принцессой Камией и ее мужем, поэтому имел возможность сравнивать, что изменилось в них с тех пор. (О приключениях Джосера и Камии, а также Конана, в Кусане см. новеллу «Проклятие кхарийского манускрипта» из цикла «Изгои». авт.)

Если Тхутмертари являлась для него символом и средоточием древнего зла, черной магии и беспредельной жестокости, то Джосер и Камия олицетворяли собой присущие стигийской знати и ставшие уже легендарными такие качества, как эгоизм, цинизм, коварство. Помноженные на ум, изобретательность и отвагу, они давали поистине взрывоопасную смесь. В различных землях Мира эта неразлучная парочка снискала себе репутацию отчаянных, опасных и непредсказуемых людей.

Но при дворе короля Ктесфона Джосер и Камия слыли «белыми воронами»: изнеженные вельможи Стигии и аскетичные жрецы Сета одинаково презирали тех, кто пирам, увеселительным прогулкам и чародейским мистериям предпочитала крайне рискованные приключения в далеких землях. Не найдя себя при дворе, потомственные принцы гордой Стигии, точно безродные варвары, скитались по миру, участвовали в чужих войнах и дворцовых интригах, обучались тайным боевым искусствам, искали затерянные сокровища, даже пиратствовали в океане... Вели жизнь прирожденных авантюристов — кем и были на самом деле. И лишь немногие догадывались, что у этих странных людей имеется некая потаенная цель, движущая их поступками.

Кусанец не испытывал сомнений, что Джосер с Камией хотят вернуться в Стигию правителями этой древней земли. Причём, не такими, какими всегда оставались Ктесфон, Ментуфер или Нехтесси, а полновластными, кто управлял бы волей Сета напрямую, не оглядываясь постоянно на жрецов и чародеев.

Ца Ю столкнулся с ними в прошлый раз, когда они разыскивали средство низложить Ктесфона с Тот-Амоном и взять в свои руки власть, которой полагали себя гораздо более достойными.

У таких надежд имелись основания: Джосера всегда любили в армии, а Камию — на флоте. Ни законный монарх, ни верховный маг Стигии ничего с этим не могли поделать.

Армия видела в принце Джосере истинного сына Ментуфера, великого короля-воина, чьи победы давно уже стали легендами и чья героическая гибель в памятной Тайанской войне сделала его имя бессмертным.

Но если армия у стигийцев была внушительная, сильная, то флот был скромный, слабый, неспособный тягаться с флотами прославленных морских держав, Зингары и Аргоса. Сет, Змей Вечной Ночи, безраздельно господствовал в Стигии, но не имел власти над Океаном. Практически неуязвимая на суше — и почти бессильная на море: такой воспринимали Стигию её соседи.

С тем большим обожанием стигийцы, посвятившие себя морской службе, относились к Камии. Для них она была живой наследницей тысячелетнего могущества атлантов, истинных повелителей Океана, в Океане и нашедших свой покой. Никто уже не помнил, а кто помнил, сам не желал вспоминать, что именно по вине Камии распалась уния с Атлаей.

От унии остались только эти удивительные корабли, красивые и грозные, давным-давно их выстроили где-то далеко на юге, за экватором, на верфях Атлы.

Кусанский князь и путешественник пятнадцать лет назад об этом узнавал из первых уст, со слов самих злосчастных корабелов, оставшихся без этих кораблей, без королевы, даже без воспоминаний о своем былом могуществе. (См. «Изгои» — «Сокровища Атлы». авт.)

Увы, подумал тут Ца Ю, порой изменчивое Небо благоволит не только благородным душам!

— Мы с Джосси всегда были для окружающих изгоями, — говорила между тем сама Камия. — Мы родились для власти, но никогда до сей поры не знали, что такое власть.

— Разве? Вы были королевой, — возразил на это Ца Ю.

— Королевой на час, — усмехнулась она. — Пятнадцатилетняя королева в стране, которая её сначала обожала, а час спустя возненавидела! В тот краткий миг власть только показала мне себя, чуть поманила — и посмеялась! Мои подданные одичали, обленились, испугались тягот славы и величия, ими овладело малодушие. Я оставила Атлу, иначе бы они со страху насадили меня на копья...

О, Небо, как же жаль, что этого не случилось, подумал кусанец, скольких несчастий это помогло бы нам избежать... А принцесса продолжала:

— Нечаянная встреча в океане открыла мне дорогу в новую жизнь. На мирный мой корабль напали черные корсары. Его команда доблестно сражалась за меня, но вся погибла в той неравной схватке. Неудивительно: на нас будто не люди — демоны напали! Ими верховодила шемитка Белит, жестокая разбойница, известная как королева Чёрного Побережья. (См. «Чёрное солнце», первый рассказ цикла «Изгои». авт.)

— Вот и встретились две королевы, — задумчиво пробормотал Ца Ю.

— Богам было угодно, чтобы Джосси, утративший в те дни надежды захватить отцовский трон, также стал пленником пиратской галеры, она называлась «Тигрица». Мы оказались в полной власти Конана и Белит!

Ца Ю встрепенулся: рассказ Камии заинтересовал его, и он уже почти не замечал ни холодного ветра, ни гуляющей под ногами палубы.

— Ваше Высочество упомянули Конана? Тот самый благородный варвар из Киммерии, в конечном счете ставший аквилонским королем?

— О! В самом деле, благородный: могучий Конан спас тогда мне жизнь. В дальнейшем я узнала о его привычке спасать от верной гибели юных, прекрасных королев! Это рефлексы, князь, не благородство, — улыбнулась она. — Конечно, он не знал, кто я такая и чего я стою. Уверена, теперь это одно из наиболее мучительных его воспоминаний!

— Да, кто бы сомневался в этом, зная вас...

— Итак, в то время Конан оставался другом и любовником Белит. На него всё стигийское действовало как красная тряпка на быка. Белит же совершенно обезумела от ненависти к Стигии! Я обернула эту ненависть к своей пользе, однако неожиданная встреча с Джосси спутала мой план. Мне, полукровке, оказалось нетрудно сойти за чистокровную атлайку — атлайцев-то корсары прежде не встречали — но Джосси, будучи сыном Ментуфера, не мог и не хотел скрывать, что он стигийский принц! Разбойники заставили нас написать послание о помощи Ктесфону. Но мы-то с Джосси понимали, что король, наш брат, ничем нам не поможет. Ктесфон и Тот-Амон были бы только рады избавиться от таких опасных конкурентов. Тем более, руками грязных варваров, кто промышлял морским разбоем! Возможно, если бы Белит и Конан сами догадались написать в Луксур, что держат нас в плену, Луксур бы заплатил им, в самом деле. Но не за наши жизни, а за наши головы! К счастью для нас, варвары до этого не додумались. Мы и не рассчитывали ни на кого, кроме самих себя. И мы спаслись! А Белит и ее команда погибли вскоре страшной смертью — все, кроме Конана. (См. «Королеву Чёрного побережья» Роберта Говарда и первые рассказы цикла «Изгои». авт.)

— Рискну предположить, что эти люди лишились жизни не без вашего участия, — нахмурился Ца Ю.

— Я любила Белит и сожалею до сих пор о её гибели, — вздохнула Камия. — Но кто теперь в это поверит? Наша слава бежит подчас быстрее правды! Вот и упрямый варвар отчего-то думает на нас...

— Насколько я могу судить о Конане по встречам с ним и по рассказам очевидцев, если бы он действительно считал виновными вас, он бы такого не спустил.

Она улыбнулась ему своей красивой и надменной улыбкой.

— А разве мой супруг и я похожи на людей, покорно ожидающих отмщения?

В этот момент на капитанский мостик взошел высокий, статный человек с обветренным лицом, отмеченным старым шрамом. Его звали Ксептах, и он командовал стигийским флотом еще при прежнем короле. Поклонившись Камии, он доложил:

— На горизонте корабль, Ваше Высочество.

Камия поднесла бинокль к глазам и нашла корабль.

— Это пираты. Кого еще возможно встретить здесь, в опасных водах у Барахских островов? О!.. Корабль мне знаком! И пусть я утону, если это не «Голубая Медуза» Красавчика Варгаса!

Красавчик Варгас, бывший зингарский капер, слыл одним из самых отчаянных и удачливых пиратов Красного Братства. Не один год военные суда королей Фердруго и Мило охотились за «Голубой Медузой» — без видимого успеха. Красавчик Варгас продолжал наводить ужас на торговый люд Зингары, Аргоса и Пелиштии.

Адмирал Ксептах, наслышанный об авантюрных наклонностях принцессы, тревожно вопросил:

— Надеюсь, вы не собираетесь посылать наш флот за этими корсарами?

Глаза Камии заблестели озорными искорками.

— Напротив, я хочу, чтобы они погнались за мной! Дорогой князь, вам не раз приходилось скрывать себя в спасительном тумане. Я помню, даже от меня! Ради самозащиты, разумеется. Не могли бы вы сотворить такой туман для нас? Я бы хотела защитить своих людей от этих негодяев. А я вам обещаю головокружительные впечатления! Вам будет, что докладывать великой королеве.

Кусанец собрался ей возразить, но удержался. Он ненавидел и боялся эту женщину куда сильнее, чем когда-то обожал. Однако эта ненависть теперь куда-то делась, и страх куда-то отступил. От новой встречи с Камией Ца Ю ждал только новых испытаний – однако она вновь сумела удивить его. Ни в чем былом не обвиняла, не глумилась, была приветлива и откровенна, и рассказала много всякого, чего он ранее не знал, а это оказалось важно. Глядя на ребенка-мертвеца, недавно бывшего ей сыном, кусанец против своей воли сочувствовал несчастной матери. Кто знает, может быть, страдание исправило ее? Умом он понимал, эта надежда была тщетной... но так хотелось верить, что любил не зря!

Во всяком случае, чего добьется он, если откажет? Спасительный туман – такая мелочь! В Кусане, где живут терпеливые, добросердечные и миролюбивые люди, наводить туман для собственной защиты учат даже самых юных магов, даже простецов. А он был отпрыск княжеской семьи, в которой способы магической защиты хранились и передавались от поколения к поколению.

— Так вы желаете, чтобы туман сокрыл стигийский флот? — недоуменно уточнил Ца Ю.

— Не весь флот, — улыбнулась принцесса. — Вон тот кораблик можете оставить без защиты.

Она указывала на небольшую низкобортную шхуну, плывущую в арьергарде эскадры.

РЗК2 - Глава 11 (1/4)

11. Конан и Узник Вечности

Постараюсь быть кратким, — сказал хозяин таинственной обители. — Твой недруг Тезиас, Великая Душа, дерзнул возвыситься над богами. Коварные боги Хайбории задумали отомстить ему. И отомстили — твоими руками, о Конан...

Киммериец хотел возразить, но маг воздел руку в предостерегающем жесте. Конан понял, что должен молчать, слушать, внимать.

Милиус продолжал:

— Я опускаю всю историю твоей борьбы с Тезиасом, когда он был фантомом, призрачным богом. Хъяхъя, мыслящее озеро, вручил тебе Ромб Яхкунга, темницу для Великой Души, и вскоре бог-фантом действительно угодил в эту темницу. Наша трагедия в ином, могучий Конан. Кроме Тезиаса, еще одно существо стало пленником Ромба Яхкунга! Помнишь ли ты демона, которого убил в подземелье Бельверуса, когда спешил на решающую битву с Великой Душой?

Конан напряг память. Да, что-то такое было. Давно, как давно... Адский зверь, громадный, как конь, свирепый, как тигр...

— Я помню его, — прошептал киммериец. — Ты прав, маг, я припечатал того демона Ромбом Яхкунга! Еще тогда подумал, а сумеет ли этот белый камешек пленить фантома, коли раз его уже использовали...

— Сумел, к великому несчастью, — с горечью отметил Милиус.

— Но постой! Причем тут демон? И Ромб? Не пудришь ли ты мне мозги, чародей?! Ты скажи насчет Тхутмертари! Я к тебе за этим пришел!

Скучающий Маг сурово заметил:

— Ты даже теперь не можешь понять очевидного! А ведь обязан был давно догадаться! Нет в Мире несвязанных вещей, особенно когда от вещей тех зависит судьба самого Мира!

— Не меряй меня на свой аршин, маг, — угрюмо заметил Конан. — Я всего лишь человек. Откуда мне знать ваши чародейские хитрости? Говори толком, что случилось!

— Ты всего лишь человек... — задумчиво протянул Милиус. — В этом твое счастье и в этом твоя драма!.. Что ж, слушай, постарайся понять. В неведомых безднах Ромба Яхкунга души Тезиаса и того демона, убитого тобой, слились в единое целое. Иначе говоря, демон Сур стал Великой Душой, а Великая Душа стал демоном по имени Сур. Понимаешь, Конан? Одна душа, но два разных сознания! Сознание Тезиаса, разумеется, оказалось сильнее примитивного сознания демона. Когда магистр Брахо оживил своего хозяина, Сур вынужден был отступить. И Великая Душа ничего не знал о своем втором «Я». Демон спал в забытом закоулке его души... Тхутмертари пробудила Сура и сделала своим рабом.

— Кром! — волна ледяного ужаса пронеслась по телу киммерийца. — Я понял! Теперь я понял, маг! Всё понял...

— Слишком поздно, Конан, слишком поздно! — немилосердно подметил Милиус. — Загубленные души не вернешь.

— Я всё понял, — сжав лицо руками, шептал Конан. — Всё! Ясно теперь, что выпытывала у меня ведьма там, в Стране Небесного Народа, и после, у озера в Преисподнем Мире... Она хотела выудить из меня правду о Тезиасе, чтобы подобраться к нему! Я знал уязвимое место карлика. И выдал ей его, не подозревая об этом. Я рассказал про того демона и про Ромб... В этом моя вина, маг?

— Да. Именно ты вручил злой волшебнице Тайну, которой та сумела распорядиться сполна. Как видишь!

— Кром!.. Выходит, Тезиас стал рабом Тхутмертари?! Вот так заворот! Это объясняет внезапное исчезновение карлика...

— ...А также все последующие события. Тхутмертари закляла демона — и таким образом вся могучая сила Тезиаса, Великой Души, всецело покорилась ей. Умело используя эту силу, она захватила власть над Стигией, затем освободила из подземного заточения народ змеядов и начала кровавый поход против всего Мира. Дальнейшее тебе известно.

— А если бы я не сказал ведьме Тайну, ничего бы этого не было?

— Все остальные — боги, демон Люф и я — были связаны определенными ограничениями. Можешь называть их нерушимыми правилами игры...

— Ничего себе, игра! — взорвался Конан. — К Нергалу! Миллионы гибнут, а вам всё игра!

— Не придирайся к словам, — холодно заметил Милиус. — Когда я отправлял тебя в Страну Небесного Народа, я был как никогда серьезен.

— Ты послал меня и Пелиаса на верную смерть, — хмуро молвил киммериец. — Ты надеялся так заткнуть мне глотку?

Скучающий Маг кивнул.

— Я сделал то единственное, что мог позволить себе сделать. Если бы ты исчез в раю Митры, Тхутмертари не узнала бы Тайну и, следовательно, Тезиас не стал бы ее рабом. Ну, и так далее... Однако даже мне не удалось перехитрить Судьбу. Ее, знаешь ли, перехитрить никому не удается... Увы! Своей отчаянной попыткой отвратить неизбежное я лишь его приблизил. Тхутмертари вытащила тебя из Страны Небесного Народа, и ты в качестве благодарности всё ей выложил. Ей осталось только свести концы воедино — чего не сделал ты — и произнести несколько приходящихся по случаю заклинаний.

Конан ударил кулаком о ладонь, едва сдерживая гнев.

— Я нахожу, что ты виновен еще больше моего, лживый маг! Какой Нергал помешал тебе рассказать всё это в прошлый раз, когда мы здесь сидели с Пелиасом?! К слову, он был бы жив, мой друг Пелиас, скажи ты правду тогда! Заместо этого ты пудрил нам мозги байками о всемогущем амулете Небесного Народа! Или скажешь, ты не знал правду тогда?

— Знал, не отрицаю. Но сказать ее тебе не был вправе. Я сделал всё, что мог, дабы предотвратить худшее. Пойми же, наконец: чем могущественнее человек, волшебник или бог, тем больше ограничений накладывает на него Судьба! Иначе невозможна сама жизнь! Представь себе, какой хаос воцарился бы в Мире, если бы властительные боги делали всё, что им заблагорассудится!

— Стало быть, Судьба позволила тебе послать меня и Пелиаса на верную смерть, а сказать два слова правды не позволила? — недобро спросил варвар.

Милиус горестно покачал головой.

— Неужели ты думаешь, я бы не сделал этого, если бы мог?

Конан сплюнул прямо на светящийся серебристый пол.

— Я уж не знаю, что и думать, маг! А почему открываешь мне правду теперь? Теперь можно?

— Да, теперь можно.

— Значит, нужно было пролить реки крови, чтобы Судьба позволила тебе развязать язык! Твоей Судьбе понадобились миллионы невинных жертв! Выходит так, Милиус?!

Невзрачный старик устало махнул рукой.

— Именно так, к сожалению... Ты до сих пор не понимаешь, варвар. Нити Судьбы складываются в сложную паутину игры живых душ, которая спиралью восходит в Грядущее...

— Я знаю лишь одно, — с ненавистью глядя на старика, молвил Конан, — что кому-то там наверху, — он воздел указательный палец, — вдруг захотелось поразвлечься. Кому-то очень нравится, когда страдают невинные и льется человеческая кровь. Может быть, это какой бог развлекается, а может, и твоя проклятая Судьба. А может, и ты сам!

Страж Земли, мысленно взмолился джан, прошу тебя, вразуми этого упрямого варвара! Неужели он не видит, как я страдаю?!

Ответа не было. Конечно, ты молчишь, проклятая инопланетная машина, с горечью подумал джан. Ты беспристрастен, как глоток вакуума. Ты лезешь, куда тебя не просят, когда сам сочтешь это нужным. А отсюда, с грешной земли, к тебе не докричишься... Даже джану.

Если кто и имеет меньше всех прав на грешную землю, так это ты, джан, внезапно услышал он размашистый ментальный глас. Так что неси свою ношу сам, раз уж Повелевающие Судьбой оставили тебе такую возможность. Меня не впутывай. Довольно! Однажды я ввязался в это дело — видишь, куда нас это привело.

— Ты мог мне отказать, проклятый мозг!

— Давай не будем начинать очередную дискуссию. У Конана нет времени.

— Это ты говоришь мне? Пока он здесь, у меня, я волен распорядиться его временем, как захочу.

— Прекрасно, джан. Вот и вразумляй его сам, как хочешь. Но помни о Границе Дозволенного!

— Чтоб ты удавился этой Границей, Страж! Забудешь с тобой...


 

Чёрное солнце - 3: Ученица

3. Ученица

Каюта Паксимена находилась на нижней палубе, ближе к корме. У двери стояли двое королевских гвардейцев, и непросто было разобраться, поставлены они охранять покой учёного наставника королевы или сторожить его самого. Во всяком случае, никто, помимо самой королевы, доступа в каюту Паксимена не имел – и даже капитан этих гвардейцев не видел медикуса с того момента, что они отчалили из Атлы.

Юная королева безмолвно развела два указательных пальца, показывая знак гвардейцам расступиться. Те также молча ей повиновались, и она своим ключом открыла дверь. Каюта Паксимена больше походила на лабораторию: какие-то мудрёные приборы, колбы с жидкостями, склянки с порошками, сундучки и ящички, два стула, два стола, кресло, гамак-постель. Ни одного окна, ни даже крохотного иллюминатора. Стены гладкие, без соединительных швов, без единой трещинки, из какого дерева, не разберёшь; да дерево ли это вообще? Лампа, висевшая на потолке, давала мягкий серебристый свет.

Учёный медикус, похрапывая, спал за письменным столом. И так сидел, объятый сном: в очках, держа одной рукой стило, другой – кусок папируса с неведомыми письменами.

Девушка со змеиной диадемой в волосах закрыла за собой дверь, подошла к столу и мягким, ласковым движением коснулась Паксимена. Тот сразу пробудился, глянул на часы, затем снял очки и устремил на юную воспитанницу живой, внимательный взгляд.

– Отец, мне нужно, чтобы ты покинул это судно. Сейчас – так скоро, как сумеешь.

И, предвосхищая его вопросы, добавила:

– Яхту преследуют морские разбойники. Я повелела капитану уходить в открытый океан, сказала, что спешу к тебе спросить совета.

– Но ты, конечно, всё уже сама решила.

Это был не вопрос, это было утверждение. Голос у медикуса оказался низким и скрипучим, слова звучали неразборчиво; но она его всегда прекрасно понимала. Вот и теперь, кивнув, она сказала:

– Тампо надеется удрать в столицу, выдать там меня и выкупить себе прощение новых властей, кем бы они ни были. А я, лишь потеряв престол Атлаи, внезапно поняла, что он мне и не нужен. Я не хочу быть королевой смрадных джунглей! Так скучно управлять людьми, которые остались в прошлом и живут им! Они пусты и безнадёжны, и равнодушны к славе, и их не привлекает красота. Что я могла бы дать им, если они этого не ценят? Ты сам мне говорил, отец: вся подлинная жизнь кипит на севере, у хайборийцев! Я так хочу увидеть этот дивный мир! Я так хочу им насладиться! И показать ему себя. А если мне понравится, то покорить его!

Паксимен вздохнул, прикрыл глаза.

– Мне стоило бы догадаться, доченька, что рано или поздно этим всё закончится. С твоим-то темпераментом трон в Атле – словно золотая цепь, капкан или удавка...

Она рассмеялась и поцеловала его в щёку.

– Что «всё закончится»? Всё только начинается, всё впереди! Я благодарна богам, которые послали мне морских разбойников и подсказали этим верный выбор. Я закрываю старую страницу своей жизни и открываю новую. Ты, Паксимен, единственный в той прежней жизни, кто мне дорог, кого и в новую возьму с собой! Поэтому теперь мы расстаёмся, ты исчезнешь, а я тебя потом сама найду.

Паксимен открыл глаза – в них были боль и горечь, и усталость, и тоска. Но он не возражал: он знал, что это бесполезно. Только уточнил:

– Ты хочешь, чтобы я покинул яхту? В океане?

Она кивнула.

– Ты уже проделывал подобный опыт, когда спасал меня, новорождённую.

– Это было так давно, доченька. Я был моложе и сильнее... Я и не знал, что это просто невозможно!

– Твой подвиг спас тогда нам жизнь, отец! Теперь меня спасать не нужно, ты себя спаси: вот всё, о чём тебя прошу.

Она опустилась на колени перед ним, взяла его руку и тепло поцеловала. Не глядя на неё, Паксимен ответил:

– По-твоему, это был подвиг... Он стоил мне четыре года жизни. Ты думаешь, еще четыре года, это минимум, у меня в запасе есть?

– Ну, что за вздор, отец! У тебя десятилетия! Ты нужен мне. Я без тебя не мыслю собственную жизнь!

Он невесело усмехнулся:

– Скажи лучше, я единственный, кого ты не готова отправлять к богам... во всяком случае, до той поры, пока я остаюсь тебе полезен.

Юная королева поднялась с колен и встала рядом.

– Ты будешь нужен мне всегда! Оставь дурные мысли, просто сделай это – выживи, спасись! А не спасёшься сам – я попрошу кузину Тхутмертари, она прикажет своим демонам найти твою пропащую душонку, ну и, помучить хорошенько, чтобы не показалось мало, пару тысяч лет!

Медикус охнул, смертельно побледнел, отпрянул, чуть не свалившись со своего кресла.

– И даже не шути так, ни за что и никогда, или беду накличешь, страшную беду: и на себя, и на своё потомство, на всех, кто будет тебе дорог... Боги-боги, что это за чудо, кого я тут взрастил?

Она бросила взгляд на древнюю статуэтку, стоявшую в алтарной нише в глубине каюты. Статуэтка изображала женщину с удивительно похожими чертами лица. Это была Мефрес, легендарная стигийская императрица, правившая тысячи лет тому назад, чьё имя заставляло трепетать могущественных владык Ахерона.

– Возможно, будущую повелительницу величайшей из земных империй! Когда я окажусь достойной этого престола, я думаю, он сам найдёт меня. Но не теперь. Нет, не теперь! И не в Атлае... Ты не забудь, я по рождению – принцесса Стигии! Да, кстати – где шары?

– Шары? Те самые шары из Кеми?

– Шары, отец. Всё остальное я возьму сама. Итак?

Не имея сил к сопротивлению, бледный, как мел, медикус указал ей на небольшую кожаную сумку. Она кивнула, известным ей хитрым образом отомкнула сумку, пересчитала содержимое, на мгновение задумалась, потом прикрепила сумку к себе на пояс. Среди запасов каюты-лаборатории она нашла две крохотные склянки, также взяла какой-то воск, втёрла его себе за уши, другую мазь нанесла подмышки, также надела перстень, с виду безыскусный, а свой, с королевской печатью, сняла и выбросила вон. Потом нашла две чёрные перчатки, надела их, смочила концы пальцев в некоей мутной субстанции из змеевидной тубы.

Учёный Паксимен с тревогой наблюдал за её приготовлениями. Не выдержав, он, наконец, сказал с упрёком:

– Все эти люди оказались здесь по доброй воле, следуя за тобой, рискуя своей жизнью для одной тебя.

– И как мне не принять такую героическую жертву? – улыбнулась она. – Пожалуй, я её приму!

– Боги-боги... – простонал Паксимен. – Моя вина, я старый олух! Я передал тебе полезные умения, но не подумал вовсе о душевных качествах... Меня, возможно, извиняет только то, что я не твой родной отец; у меня не было прав учить тебя основам человеческой морали. А твоему настоящему отцу, принцу Хеврену, и твоей матери, королеве Ксантиппе, не было, как видно, до того никакого дела...

– Ну, будет тебе хныкать и переживать. Нашёл время! Не медикус, а вылитый жрец Митры. Тьфу! – она топнула ногой и сделала в воздухе знак Змея. – Ты думай лучше, как скорей исполнить мою волю! Иначе ты меня разочаруешь так, что я сама тебя отвергну, я выброшу тебя из головы, из памяти, и отовсюду, где ты есть.

Эти жестокие слова привели медикуса в чувство. Он быстро встал из-за стола, собрался, подошёл к наречённой дочери и прошептал:

– За дверью двое... могут помешать.

– Где? Тебе, должно быть, померещилось спросонья. Никого здесь нет!

Она резко распахнула дверь каюты, возникла в проёме, стремительно развела руки, коснувшись перчатками одной точки на шеях гвардейцев. Столь же безмолвно, как стояли, они упали навзничь. Не оглядываясь и не останавливаясь, быстрая и грациозная, точно пантера, она устремилась прочь.

– Камия, постой!

– Ну, что ещё, отец?

– Я не прошу тебя быть осторожной и беречь себя; я знаю, дочка, это невозможно. Но помни главное, чему я научил тебя: боги ревнивы, боги алчны, богам скучно! Они живут здесь слишком долго, они пресыщены деяниями смертных, их так непросто удивить! Но если ты не станешь посягать на их богатства, их достоинство, их грёзы; если не будешь даже и пытаться стать им вровень или же возвыситься над божествами; если сумеешь хитроумно и искусно развлекать богов – властительные боги будут дорожить тобой, и в самой безнадежной ситуации они сумеют уберечь тебя!

Учёный медикус перевёл дух и добавил:

– Эта аксиома выведена мной для всех богов, что светлых, и что тёмных, или же, так называемых нейтральных. Митра от Сета, Крома или Эрлика, или Иштар, или Асуры отличается только в глазах испуганных людей! Ты не пытайся, следуя за миллионами глупцов, угождать богам и не надейся заслужить их милость – но ты их просто удиви, а лучше – восхити своей игрой, они оценят! Позволь им аплодировать тебе на мировой арене. Ты, для себя, считай их не богами, но зрителями твоего театра. С твоими-то способностями и умениями ты так добьешься много большего, чем восседая на престолах королей!

Она вернулась и от всей души расцеловала Паксимена.

– Да, вот таким тебя люблю, такой отец необходим мне. До встречи! Жди меня.

Он плакал, провожая её долгим и печальным взглядом.

– До встречи, моя радость. Я выберусь, я буду ждать тебя...

 

***

Быстро сгущались сумерки. Загадочный чёрный корабль, что преследовала «Тигрица», был уже близко. До него, казалось, всего ничего – но догнать и взять на абордаж пока никак не получалось. По его палубам сновали какие-то люди, их было мало, и они передвигались очень быстро, оставаясь трудными мишенями для стрел. Конан немного различал их лица; однако чем эти люди заняты, пока не мог понять.

Белит вся извелась в азарте этой удивительной погони. Старый Нъяга тихо молился каким-то своим духам и время от времени бросал тревожные взгляды назад, туда, где осталась земля. Кушитский берег давно исчез из видимости. Теперь повсюду, куда доставал человеческий взор, была одна вода, темная вода без конца и края. Никогда еще «Тигрица» не заходила так далеко в безжалостные бездны океана.

Вдруг горестно завыл какой-то голос. Этот вой подхватили. Нахмурившись, Белит прикрикнула на своих корсаров:

– Ну-ка, заткнитесь, псы! Я не позволю никому испортить мне победу!

– Эти-то заткнутся, – мрачно сказал Конан, обнимая свою возлюбленную. – А как заткнёшь меня? Послушай! Ночь на носу. Мы не кошки, не волшебники, не жмурики, мы не умеем драться в темноте. К тому же, мы не знаем, какие нас сюрпризы ждут на этом распроклятом корабле. А они нас ждут, к шаману не ходи – понятно. Кто управляет этой чёрной посудиной, либо выжил из ума, что на таком судёнышке полез так далеко от суши, либо слишком силён, причём, неплохо знает себе истинную цену. Что, в сущности, для нас одно и то же – дело гиблое. Послушай, отпусти его! Оно того не стоит.

Белит дала Конану пощечину и выскольнула из его могучих объятий.

– О, Иштар! Теперь, когда я всё же догнала их, – отпустить, остаться без добычи?! А ну-ка, псы, ещё нажмите! Мы его почти настигли!

Конан скептически хмыкнул. Это «почти» длилось уже битый час. Точно хозяева чёрного корабля нарочно играли с ними – с Конаном, с Белит, с «Тигрицей». Недобрые предчувствия обуревали Конана, перерастая в мрачную уверенность.

– Не хочешь отпускать – так дай поджечь эту проклятую лоханку! Я обмотаю стрелу паклей, подожгу и выпущу вон в тот паскудный парус со змеиной мордой, видишь? У нас и свет появится, согласна?

Прекрасная шемитка обратила к нему своё лицо, искаженное обидой и гневом:

– Ты издеваешься? Корабль подожжёшь – сгорит моя добыча!.. Ну, поднажмите, верные псы, ради вашей Белит!!

В этот момент на чёрном корабле что-то взорвалось, потом ещё раз и ещё; из середины судна пошёл сизый дым.

– Кишки Нергала! – выругался Конан. – И что это, Нъяга, по-твоему, не магия, не колдовство?!

 

РЗК2 - Глава 8 (1/2)

8. Дороги сходятся...

Быстрые скакуны несли Конана, Зенобию и Конна по обожженной солончаковой степи. Как будто боги миловали отважных путешественников: после происшествий в Ианте опасности обходили их стороной. Ни в Офире, ни на границе, ни здесь, в Коринфии, никто и ничто не преграждало им путь. Здесь всё оставалось таким, каким было всегда. Землепашцы обрабатывали поля, купцы проводили караваны, лицедеи развлекали толпу, нобили прохлаждались на охоте, стражники досматривали подозрительных чужестранцев, разбойники подстерегали последних на больших дорогах. Впрочем, Конану и его спутникам не было нужды опасаться тех и других: богатые одежды странствующих зингарских грандов и огромный двуручный меч на поясе у мускулистого гиганта служили надежными охранными грамотами повсюду, где они проезжали.

Киммериец торопился. Внешнее спокойствие провинциального Офира и Коринфии, отрезанной Карпашскими горами от южных хайборийских пределов, не могло обмануть его. Да, здесь не ведали страшных новостей с юга — однако недремлющий инстинкт варвара и богатый жизненный опыт подсказывали ему, что ужасы эти не угасли сами собой, напротив, они неумолимо расползаются, как огненные змеи по полям высохшей травы, пожирая всё новые и новые города, страны, жизни...

Конан словно чувствовал страх и страдание тех многих тысяч и миллионов — да, уже миллионов! — кому не удалось, как ему, ускользнуть от безудержного кровавого вала. Он проклинал себя — за то, что собрался в дорогу так поздно, а перед тем не одну неделю просидел в Тарантии, тратя драгоценное время в бесполезной борьбе с Джейком. Он проклинал своих коней — как ни была сильна его неприязнь ко всякому чародейству, теперь он был бы счастлив воспользоваться услугами какого угодно колдуна, лишь бы тот доставил его к Милиусу. Даже помощь Нергала не отверг бы — однако Повелитель Серых Равнин, как обычно, не торопился оказывать поддержку благому делу. Глупая всё-таки тварь этот Нергал: надо бы ему задуматься, что станется с его Царством Мертвых, коли Великий Змей Сет, его соперник, заграбастает себе все невинные души...

Проклинал Конан и Милиуса. Собственно, Милиус и был главным виновником всего происходящего кошмара. Косвенным виновником, конечно. Но скажи тогда, месяц с гаком тому назад, Милиус всю правду о Тхутмертари, о Тезиасе и об амулете Небесного Народа — и ничего этого не было бы! Ан нет, проклятый маг темнил и изворачивался, посылал Конана и Пелиаса на верную смерть (правда, в раю Митры, что, впрочем, не смягчает его вины), а затем, когда Конан, Пелиас и Тхутмертари, вопреки ему, выбрались из Страны Небесного Народа, не сделал ничего, чтобы остановить треклятую стигийскую ведьму.

И вот теперь этот насквозь лживый, бессовестный маг, запутавшийся в собственных интригах, ничего не делает, чтобы Конан мог поскорее добраться до его горной берлоги! Мог бы, наверное, сотворить какой-нибудь воздушный мост, волшебный ветер или, на худой конец, прислать парочку-тройку красноглазых нетопырей, способных по-быстрому доставить киммерийца из Тарантии (или хотя бы из Ианты) в Карпаши. Тьфу на тебя, Нергалово отродье! Кстати, Конан не забывал проклинать и себя за то, что не додумался там, в Ианте, принудить странного пришельца Роберта отвезти его к Милиусу на своей стремительной механической птице. А, с другой стороны, мог бы, между прочим, этот Роберт и сам догадаться, что Конан торопится! Волшебная накидка-невидимка и лазерный бластер, позаимствованные у Роберта, к сожалению, не способны были ускорить бег коней...

Киммериец ощущал неодолимое желание вволю оттаскать мерзкого старикашку за растрепанную белую бородку и поставить по парочке фонарей под мелкими выцветшими глазками. Но прежде пускай Милиус выложит, как справиться со стигийской ведьмой. И горе ему, если снова начнет темнить! Маг он там или не маг, а своя смерть для всякой твари найдется!.. Во имя крови Крома, когда же наконец закончится эта безудержная скачка?! Карпашские горы медленно вырастали на горизонте, и Конану казалось порою, что они тоже насмехаются над ним...

***

Существо из Чужой Вселенной ликовало. Всемогущая Судьба сделала ему два великих подарка.

Во-первых, удалось, наконец, заполучить летающую тварь. Тварь оказалась несуразной, как всякий туземный разум этой несчастной планеты — пестрая, пернатая и слабая. Но — и это было для Существа главным и решающим — жалкая пернатая тварь имела крылья, а крылья позволяли ей летать над поверхностью планеты. Летать, как известно, много лучше, чем ползти, идти и бежать — что в этом мире, что в любом ином. А значит, с помощью летающей твари можно куда быстрее добраться до первой жертвы.

И, во-вторых, миллионы разноцветных и разновеликих глаз Существа обнаружили, что эта самая первая жертва — такое же никчемное, бесполезное создание, как и все прочие обитатели несчастной планеты — не бежит от Существа, а, напротив, движется ему навстречу! Что же случилось? Первая жертва всё-таки осознала бессмысленность сопротивления Судьбе и попросту желает поскорее рассчитаться с Владычицей Сущего? Или готовит новую ловушку Существу — как там, над соленым морем? Тогда ведь Существо поверило, что первая жертва желает сдаться. Поверило — и обманулось, угодив в убийственные волны соли... Но теперь всё иначе! У Существа есть опыт. Ничтожному туземному разуму не обхитрить его. Существо было настороже. И оно не сомневалось: на сей раз первой жертве не миновать карающей десницы Судьбы!

Зяблик летел на юго-запад.

***

— Отец, гляди, летающий ковер! — услышал Конан восторженный голос сына.

И вправду, летающий ковер догонял их. Киммерийцу как-то приходилось встречать такую штуку, и он знал, что она бывает весьма полезна для тех, кто на ней летит. Видать, боги услышали его молитвы — или, верней, его проклятия. Поздновато, конечно, но всё лучше поздно, чем никогда. Зоркий глаз Конана усмотрел на ковре человечка, который, судя по всему, совершенно не собирался брать попутчиков.

— Эй, там, на ковре! — гаркнул Конан по-аквилонски. — Спускайся, дело есть!

Киммерийца услышали. Человечек ничего не ответил и постарался спрятаться за кромкой ковра.

— Эй, ты, Нергалий корм! — теряя терпение, рявкнул варвар. — Спускайся, я тебе говорю! Не то пеняй на себя!

Пассажир летающего чуда высунулся и защебетал, коверкая аквилонские слова:

— Моя не понимай! Моя лети на родина...

Как же, я тебе поверю, недобро усмехнулся Конан. Видали мы таких. Кхитайцем прикинется, лишь бы сбежать. Не сбежишь — не на того напал. Киммериец вытащил бластер.

— В последний раз говорю: сажай ковер, парень!

— Я не могу посадить ковер! — тоскливо пискнул тот, и аквилонский его, как следовало ожидать, заметно исправился. — Ковер сам летит...

Ковер удалялся от них. Конан представил себе довольную ухмылку кхитайца. Рано радуешься, хитрая собака.

— Не можешь — так я тебя посажу, — пообещал киммериец.

И пустил ковру вдогонку малиновый луч.

— А-а-а...

Кхитайцу очень повезло. Его не задело. Он и ковер, которому лазерный луч отрезал угол, кувыркаясь, вместе плюхнулись на землю. Благо, упали они с небольшой высоты, и Конан полагал, что пассажир отделался небольшими переломами. Впрочем, куда больше, чем пассажир, Конана интересовал ковер. Киммериец подъехал к ним и спешился. Следом подъехали Зенобия и Конн.

Ковер лежал на земле подобно обычной тряпке. Очевидно было, что без нужного заклинания он не взлетит. Вздохнув, Конан принялся за осмотр пассажира.

Выглядел тот неважно — бледный, обожженный, в рваных шелковых одеждах. Глаза кхитайца были закрыты, но он, несомненно, оставался жив. Пока.

— Кром! Краше в землю закапывают, — пробормотал варвар.

Конан достал флягу с вином и ополоснул им лицо кхитайца, затем влил несколько капель в рот. Пострадавший открыл глаза.

— О-о-о... Ты Конан, варвар из Киммерии... Конан Аквилонский!

Киммериец кивнул и дал тому напиться еще.

— А ты что за птица будешь, косоглазый?

— Не узнаёшь меня, могучий Конан? Я князь Ца Ю из Кусана, ученый и путешественник...

Конан недоверчиво хмыкнул.

— Ца Ю? Ты им не можешь быть, старик. Когда мы виделись с Ца Ю в последний раз, кусанец был моложе меня вдвое.

— А нынче я тебя в два раза старше, киммериец. Это тебе всё нипочём, великому герою... Но мы, простые люди, волей Неба оказавшиеся между жерновов судьбы, расплачиваемся за спасение мира ценою собственной жизни. Почтенный Паксимен, как видишь, дорого берёт за свои услуги...

И столько боли, тоски и какой-то мужественной обречённости было в глазах и в голосе старика, что Конан сразу же ему поверил. Поверить было нелегко, но в жизни киммерийца ещё и не такие чудеса встречались.

— Почтенный?! Давно мой меч по этому Паксимену плачет, — проворчал Конан. — То, что однажды в нём проснулась совесть и он сделал что-то доброе, не отменяет всех его прегрешений. Тебе известно, где теперь атлаец?

Ца Ю горестно вздохнул.

— Должно быть, ты хотел спросить: где Камия? Седмицу назад огромный флот под ее началом вышел из Кеми к Бараху...

— Что ты несёшь, кусанец? Откуда у нее огромный флот?

— Затерянные корабли атлантов, — прошептал Ца Ю. — Я думал, что ты помнишь, киммериец.

— Кром! Что я должен помнить, блеф изолгавшейся мерзавки? Никто и никогда не видел эти корабли!

— Всё правда, Конан, флот атлантов существует. Должно быть, Камия всегда об этом знала. Наверное, ждала своего часа. И этот час настал... Я видел собственными глазами, как королева-жрица Тхутмертари силой своей магии пробудила этот флот от многовекового сна...

Зенобия вскрикнула. Конан, изменившись лицом, притянул к себе кусанца.

— Своими глазами, говоришь? А ну, выкладывай! И не думай сочинять! Знаю я ваше писучее племя: насочиняете с три короба и сами в свои сказки верите, думаете, так оно и было!

— Ты до сих пор не понимаешь, государь, — простонал Ца Ю. — Я бегу из Эрука... Великого Эрука больше нет! Я биограф королевы Тхутмертари...

— Биограф Тхутмертари! Что ж ты раньше молчал?! Ну, что ты о ней знаешь?

Ца Ю знал о Тхутмертари много. Наверное, больше, чем любой из живущих ныне смертных. И он не стал от Конана ничего скрывать. Он начал рассказ с момента рождения Тхутмертари — но Конан остановил его: туманные дали прошлого не интересовали его теперь, когда на счету была каждая минута. О многом он знал уже: со слов Пелиаса либо самой Тхутмертари. И тогда князь Ца Ю возобновил свое повествование с мига захвата злой волшебницей власти в Стигии. Конан жадно внимал каждому слову. Он узнал о смерти короля Ктесфона и его детей, об ужасной гибели людских чародеев Черного Круга, об освобождении народа змеелюдей из подземной страны, о жутких жертвоприношениях и мерзких оргиях, о жестокой расправе над Тайей и о многом другом, чему свидетелем оказался кусанский мудрец и писатель.

Не узнал Конан только о существовании могущественного раба Тхутмертари, называемого ею Суром, но в недалеком прошлом носившего совсем иное гордое имя... Ибо эта главная тайна оставалась тем немногим, что Тхутмертари сочла необходимым утаить от биографа.

Кусанец закончил свой рассказ красками гибели Эрука. Жуткие картины вставали перед взором Конана, он как будто своими глазами видел бессчетные полчища оживших мертвецов, уничтожающих всё и вся по воле беспощадной владычицы. Великий Эрук, такой большой и красивый, почти как Тарантия, хотя и совсем не похож на нее; Конан не раз бывал в этом городе и успел полюбить Эрук... Тут он вспомнил последние слова своего заклятого врага Тот-Амона, повторенные верным Хадратом еще в Тарантии: «Тхутмертари собирается утопить Мир в крови...». Значит, всё было правдой! И никто не лгал, не преувеличивал — даже тот пьяный вендиец на Ночном Рынке в Ианте...

— ...И ты бежал из Эрука на волшебном ковре. Как же ведьма отпустила тебя?

Ца Ю пожал плечами.

— Наверное, у нее нашлись дела поважнее. Да и разве это важно? Я получил шанс бежать, и я бежал! Видно, Небо помогало мне — до тех пор, пока я не повстречал тебя, могучий Конан, — князь опустил глаза.

— Ты не должен винить меня, — сказал Конан. — Я обязан остановить Тхутмертари. А после твоего рассказа еще больше, чем прежде, обязан. Мне нужен твой ковер, князь. И я его возьму.

— Зачем? — уныло вопросил Ца Ю.

— Нет времени объяснять. Просто нужен, и всё. Как им управлять?

Кусанец тяжело покачал головой.

— Ковер не поднимет тебя, государь. Ты весишь втрое больше меня.

— Это мы еще посмотрим, — пообещал киммериец. — Ну как, сам скажешь заклинание или придется его из тебя вытаскивать?

Он выразительно покосился на свой меч.

Ца Ю улыбнулся горькой улыбкой, и Конану даже стало немного стыдно за свое обращение с ним. Ведь этот человек натерпелся столько, что хватило бы на десятки жизней. И хотя тело его почти не пострадало, разве не изранена душа всеми виденными кошмарами?! Но Конану нужно было остановить Тхутмертари, а для этого нужно было как можно скорее попасть к Милиусу, а для этого, в свою очередь, нужен был ковер, и Конан не собирался отступать.

— Я могу сказать тебе заклинание, — печально отметил кусанец. — А ты можешь меня убить, когда увидишь, что ковер не поднимает тебя. Ты можешь даже мучить и пытать меня — но ковер не полетит и тогда...

Конан отвернулся.

— Что я, Джосер, чтобы мучить и пытать, — молвил он. — Я по-хорошему прошу тебя: помоги! Потом верну я тебе твой ковер.

— Нет, государь, — с грустью произнес Ца Ю, — моей силы не хватит, чтобы выполнить твою волю. Не обессудь! Молю тебя, отпусти меня! Я ведь не просто так бегу из Эрука! Моя родина далеко, но я люблю ее и не хочу, чтобы Зло простерло свою черную длань над моим Кусаном. В Кусане я расскажу о злодействах Тхутмертари могучим магам Алого Кольца, и вместе мы придумаем что-нибудь...

— Кром! Скорее они придумают, как подсобить злодейке, — с досады буркнул киммериец. — Эти лукавые ублюдки ничем не лучше всей прочей нечисти.

— Ты ошибаешься, о Конан! Маги мира готовы объединиться против Тхутмертари. Я сам видел, как они бросились на защиту Эрука. Да, у магов Запада не получилось. Но, может быть, получится у магов Востока?.. Молю, отпусти меня в Кусан, государь!

Конан молчал, до крови прикусив губу.

— Отпусти его, дорогой, — молвила Зенобия. — Наши кони как-нибудь донесут нас до цели. Пожалуйста, отпусти. Я верю этому человеку.

— А, будь оно всё проклято! — плюнул Конан. — Лети в свой Кусан, князь! Давай, убирайся!

Ца Ю упал на колени.

— Благодарю тебя, светлый государь! И тебя, светлая государыня! Я никогда вас не забуду! Да хранит Небо вас и вашу страну!

Конан оттолкнул его.

— Не унижайся. Я поступил так не потому, что меня разжалобили твои мольбы. Просто я привык доверять своей жене. Она в людях редко когда ошибается! А теперь убирайся. Клянусь Кромом, мне еще не поздно передумать!

Кусанец испуганно глянул на могучего варвара и понял, что тот не шутит. Он бросился к своему ковру. Не глядя более на него, киммериец вскочил на коня.

— Ну, вперед, мы и так здесь задержались!

Трое отважных всадников ускакали вперед, к Карпашам, и никто из них более не оборачивался.

Лишь маленький Конн зачарованно глядел, как исчезает в лазурном небе черная точка. А ведь ему так хотелось полетать на волшебном ковре!

Словно прочитав его мысли, Конан бросил на него хмурый взгляд и заметил:

— В твоей жизни еще будет много чудес, сынок. Но знай: каждому чуду свое время и свое место. Не бери того, что ты не можешь взять. А уж коли взял — подумай, как лучше им распорядиться.

— Я запомню твои слова, отец, — кивнул маленький Конн.

***

Воистину мудрые слова, усмехнулся Роберт Рэнквист у экрана своего компьютера. Мой бластер ты уже успел пустить в дело, киммериец. А как, интересно, ты распорядишься волшебной накидкой?

Любопытный англичанин был очень доволен. Встреча с троицей в Ианте имела не только неприятные, но и весьма полезные последствия. Так как Рэнквисту удалось приставить к Конану новых электронных шпионов. Три крохотных, почти не заметных человеческому глазу и совсем неотличимых от обычных мошек, «жучка» летали над Конаном и его спутниками. И повсюду сопровождали их, не забывая при этом добросовестно транслировать увиденное и услышанное своему творцу и хозяину. Тот с нетерпением ожидал встречи киммерийца с загадочным магом Милиусом. Пожалуй, чтобы подслушать и подсмотреть эту историческую встречу, стоило три дня просидеть в Железной Башне!